И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

— Ну хорошо, а эта социал-демократическая партия не может получиться из «Справедливой России» с Сергеем Мироновым во главе?

— Интуитивно я чувствую, что Миронов — человек безусловно порядочный. Я больше всего ненавижу предательство, так вот — он на него не способен, он честен внутренне и безусловно неглуп. Но он не орел, к сожалению. Именно поэтому к партии так приклеилась выхухоль — подобные ассоциации просто так не прирастают.

— А Немцов?

— Большинство не воспринимает его как серьезную фигуру. Симпатизируют — но не так, чтобы голосовать.

— А в политические перспективы Ходорковского вы верите?

— Нет.

— Почему?

— Потому что, кроме интеллигенции и оппозиции, в стране имеется народ.

— Но он выйдет живым, как по-вашему?

— Уверен в этом.

— Вы знаете, что сегодня многие задаются вопросом, валить ли отсюда. Я его задаю многим собеседникам — интересно, что скажете вы.

— Тебе? Нет, не валить. Погоди, мы еще увидим совсем другое время.

— Вы поддерживали Путина, хотя и многажды критиковали его. Как изменилось ваше отношение к нему?

— Я о нем подробно пишу в новой книге, «Наедине с собой». Автобиография. Закончена. 550 страниц. Ищу издателя. Дорого. Фонду нужны деньги, а главный их источник — мои лекции. Я люблю это дело и готов ездить, потому что духом бодр, — но тело не пускает: только что перенесло три операции и готовится к четвертой.

— Вас называют, и небезосновательно, креатурой Андропова. Как вы к нему относитесь?

— Это был человек сложный, очень умный, четкий, жесткий и многое предвидевший.

— Как вышло, что он на вас поставил?

— У меня в жизни, знаешь, все по большей части происходило случайно — это и есть главная ее закономерность. Был Леонид Николаевич Ефремов, крепкий мужик, пострадавший после отставки Хрущева за излишнюю близость к телу и даже к попе. Он ее чрезмерно лизал, цитировал подчиненным подчеркнутые цитаты из хрущевских речей — это у него был способ воспитывать кадры... Короче, его сослали первым секретарем в Ставрополь, я был при нем вторым. В шестьдесят девятом, зимой, Андропов поехал к нам в отпуск. Он предупредил Ефремова, что лично встречать его не нужно — получится, что они дружат до сих пор, это повредит обоим. Ефремов отправил меня. Андропов меня удивил вежливостью — он был человек, так сказать, извинительный: извините, что заставил ждать... Мы поехали под гору Железную, костерок, шашлычок, разговор был о Гусаке — как раз из-за чехословацких дел он пропустил отпуск и потому отгуливал его с запозданием. Ну вот, а потом его визиты к нам стали регулярными, и вскоре он стал ко мне присматриваться, хотя панибратства с ним не было и быть не могло.

— Есть версия, что он не сам умер, а помогли...

— Бред, я видел его перед последней госпитализацией. Лицо было серо-зеленое, даже сине-зеленое. Мне стоило труда сделать вид, что все в порядке.

В сущности, перестройка началась при нем. В предсмертном докладе, предупреждая, что надолго ложится на лечение, он подчеркивал, что страна не может остаться без руководителя, и предлагал меня. Этот абзац был из доклада убран, его не опубликовали.

— Как вышло, что, «не приходя в сознание», генсеком стал Черненко?

— Его продавил Тихонов, тогдашний предсовмина. В Политбюро было три сильных и решительных человека — Андропов, Громыко и Устинов. Устинов был стар, но крепок еще. Проблема в том, что они не могли договориться друг с другом. Вместе они, конечно, могли бы противостоять Тихонову, но тут роковую роль играли амбиции: Громыко, например, хотел занять место Суслова, всерьез просил Андропова о содействии. Кстати, такие внутренние трения в конце концов всегда приводят к тому, что приходит не тот человек. Ельцин появился в Москве потому, что Лигачев терпеть не мог Рыжкова. Рыжков меня предупреждал: вы с Ельциным наплачетесь. А Лигачев повторял и повторял: разрешите съездить в Свердловск! Я разрешил. Он звонил среди ночи: я говорил с ним, это стопроцентно наш человек! А этот стопроцентно наш был стопроцентным авантюристом — я употребляю это слово без негативной оценки, вполне нейтрально, потому что иногда в политике это даже хорошо, спасительно. А иногда губительно. Ельцин радикализировал страну, начало его правления — конец перестройки, конец социальной политики вообще. Что хорошего он сделал — то сделал, но я настаиваю на одном: не отождествлять его с перестройкой. Его правление было не продолжением, а отрицанием моего.

— Как вы относитесь к Гайдару?

— Он был лобастый, головастый, хороший мужик. И дочь хорошая, умная. И если бы к Гайдару прислушивались более критично, а не продвинули его в премьеры, сделав, по сути, громоотводом, — от него было бы куда больше проку, и карьера его была бы дольше, и он не надломился бы после отставки, мне кажется.

— Вам не кажется, что можно было остановить развал Союза, введя уголовную ответственность за любые проявления радикального национализма, такого, как в Карабахе?

— Против кого вводить уголовную ответственность, Дима? Советский Союз развалил не Карабах. Его Россия развалила. А в России национализма не было. Что СССР обречен — я понял, когда Ельцин начал постепенно перетягивать республики на свою сторону, устраивать парад суверенитетов и вносить в Союзный договор формулировку о союзе государств — вместо союзного государства. Вот тогда я сказал, что в этом участвовать не буду, и понял, что мне придется уйти.

— И как себя чувствовали при этом?

— Состояние мое было довольно херовое, к сожалению. А что касается Карабаха — как раз в 1991 году Карабах был относительно стабилен, там армия стояла, и Тбилиси был уже позади, и Вильнюс. А главная дестабилизирующая сила была в Москве, и эта сила прекрасно понимала, что ей мешает Горбачев. Вот и все.

— К вопросу о предстоящих парламентских выборах: многие пугают нас тем, что если они будут честными — на них победят националисты. Вы в это верите?