И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

удар по Израилю было бы для Ирана самоубийством. А вот в урегулировании, скажем, афганской ситуации Иран может оказаться ценным союзником. И вообще, как вы понимаете, весьма наивно думать, что экономические санкции остановят эту страну на пути к ядерному оружию. Оно у нее будет. И с этой новой ядерной державой нам лучше дружить.

— А мировое общественное мнение?

— Какое и чье? Если речь о Соединенных Штатах, то я решительно не понимаю, почему Россия должна во всем считаться с их мнением: они-то в нашем усилении и возвращении хотя бы к послевоенному уровню никак не заинтересованы. Европа? Но она и сама в упадке, и вдобавок не так уж едина. Мировое общественное мнение надо формировать, а не идти у него на поводу. Вот Китай — он много думает о мнении Штатов или Европы?

— Ладно, вернемся к Лужкову. Какие опасности видятся вам в его увольнении?

— Две. Первая: окружение почуяло свое могущество и будет, вероятно, наращивать давление на президента. Вторая: адекватной фигуры для замены Лужкова сегодня просто нет. И я не знаю, откуда она могла бы взяться: нет пока в стране места, где можно набраться опыта управления таким мегаполисом. В результате правление нынешнего президента будет ассоциироваться главным образом с кризисами — внешними и внутренними. Мне забавно слушать людей, доказывающих, что президент совершил самостоятельный шаг и приблизился к победе-2012... Если что в перспективе и способно отдалить его от победы-2012, так это отставка Лужкова и почти неизбежный московский кризис ближайшей зимой.

— А как вы полагаете — Владимир Путин вернется в президентское кресло?

— Я не думаю, что это принципиальный вопрос. Его возможности зависят не от кресла.

— Что вы можете сказать об Украине, какой она стала при Януковиче?

— Меня вполне устраивает такая Украина. Заметьте, я не представитель Восточной Украины — я из космополитической, интернациональной Одессы. И отношение к «оранжевым» в Одессе еще жестче, чем, допустим, в Харькове.

— Вы исключаете реванш Тимошенко в том или ином виде?

— Абсолютно. Эта игра сыграна. А выборы местных властей, которые состоятся на Украине 31 октября, вообще закроют тему — в частности, потому, что главный игрок после Януковича сегодня не Тимошенко, а Тигипко. Именно он отбирает у нее голоса. Как и у Януковича, впрочем. Но он, в отличие от нее, вменяемая и договороспособная оппозиция.

— Интересно, а в перспективу объединения Украины и России вы верите?

— Я надеюсь до этого дожить, потому что Украина — часть России. Я не «верю» в это — я это знаю. Единый и многонациональный советский проект был во всех отношениях — научном, политическом, социальном, даже в смысле свободы — богаче, интересней и значительней сегодняшней расколовшейся России и любого из ее бывших сателлитов. При всех своих минусах СССР был для этой территории оптимальным решением.

— Тут я с вами вполне согласен.

— Как большинство людей, которых я считаю умными.

— Напоследок скажите: вот существует эта пресловутая поговорка — «Если ты такой умный, почему ты такой бедный?» Вы, положим, не бедный, но и не олигарх, и Латыпов, и Бялко, насколько я знаю, не миллиардеры. Более того — нет даже прямой зависимости между умом и, скажем, личным счастьем... Зачем тогда?

— Зачем — что?

— Ум. Серые клеточки. Помню, Питер Устинов, лучше всех сыгравший Пуаро, говорил мне в интервью: если Пуаро был так сверхумен, почему он не сумел решить простейшую задачу деторождения?

— Вероятно, потому, что это было ему не нужно. Ум отчасти в том и состоит, чтобы отсекать разрешимые и важные для вас задачи от второстепенных. Перельману легче решить проблему Пуанкаре, нежели решить, что делать с миллионом от института Клея. И если подойти к вопросу строго формально, как и надлежит математику, — гипотеза Пуанкаре действительно проще. А главное — интересней.

2010

Андрей Вознесенский

С Вознесенским я в последнее время разговаривал несколько раз — в больнице, на панихиде по Аксенову, на вечерах, куда он приходил... Разговоры длились минут по пятнадцать, не больше, потому что боюсь его утомлять. Но странное дело — на людях он чувствует себя лучше. Это и давняя эстрадная выучка, и внутренний кодекс чести: никто не должен видеть, каково тебе на самом деле.

Он один из крупнейших поэтов XX века, и этого статуса не станут сегодня оспаривать даже заядлые его ругатели. Он давно в том статусе, когда любое высказывание предваряется оговоркой: «Вознесенский, конечно, большой поэт, но...» А по-моему, и без всяких «но». Вознесенский до сих пор интересен: то, что он умудряется писать, героически сражаясь с болезнью, — радует свежестью, темпераментом и хваткой. Но помимо всякой эстетики поражает мужество, с которым он встречает испытания последних лет: он, вечно упрекаемый то в легковесности, то в истеричности, то в самолюбовании. Я не знаю в последнее время более убедительного примера героизма — по крайней мере в литературе.

— Андрей Андреевич, прежде всего примите мое восхищение и благодарность. Вы личным примером доказываете, что поэт — звание, и подтверждать его надо не только текстами, но и личным мужеством.

— Тут восхищаться незачем, это норма. После того, как держался раненый Пушкин, после героических последних месяцев Пастернака — что добавишь? Я в относительном комфорте, не травят, слава богу, отношения с царем выяснять не надо... Две мучительные вещи — приступы, когда теряешь голос, и почти постоянная боль. Поэту трудно без голоса. Я всегда любил читать, многие вещи рассчитаны на устное исполнение, и в этом нет никакой эстрадности, потому что фольклор ведь тоже — устная традиция. Это надо произносить, или петь, или молиться вслух, — все это вещи голосовые. А боль плоха тем, что не вырабатывается привычка, нельзя приспособиться. Но есть навык, я умею сопротивляться — что-то бормочешь про себя, стихи и тут помогают. И кстати — вот эти вечные упреки в эстрадности, которые сопровождали наше поколение с первых шагов. Они вызывались, конечно, тем, что все эти чтения у памятника Маяковскому, а потом стадионные овации и вечера с конной милицией воспринимались