И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

— Вон тот пупсег?

— Пупсег, да.

— Как ее зовут?

— Лиза, естественно.

— А вон тот пёсег — он тоже аутентичный?

— Пёсег скорее винтажный, то есть он старый, но модернизированный. Перенабитый. Зовут Максим.

— Вы работаете очень много — у вас не появляется ощущения, что вы как бы разучиваетесь жить? Забываете про жизнь вообще, не видите ее?

— Да если б это было возможно! Я живу такой же ежедневной жизнью, как все, никогда тут не было и не будет какой-то альтернативной звездной жизни, что, может, и к лучшему, — да и статуса звезды в западном смысле не будет никогда. Где наш Голливуд? И потом, вы думаете, меня так уж часто узнают? Практически никогда. Я даже не прячусь особенно. Люди наши ленивы и нелюбопытны, по-пушкински говоря. Страшно ненаблюдательны. Я вот сразу артистов в толпе вычисляю или как они с поезда сходят: не потому, что знаю в лицо. Там лица не видно, воротник поднят или очки напялены, — просто люди так бочком-бочком шнурят по улице или по перрону к такси... А и не смотрит никто. По крайней мере в Москве. В провинции узнают иногда, но это потому, что там вообще приглядываются к чужим.

Я от жизни не бегаю совершенно, у меня нет такой задачи. Другое дело, что сознательно все время окунаться в гущу... зачем? Мне хватает. Вот сейчас, например, театр наш работает с беспризорными...

— В порядке благотворительности?

— Нет, я громкой благотворительности не люблю, это чисто профессиональная деятельность. Мы делаем с ними такой психологический театр, своего рода школа общения, позволяющая им решать их проблемы. Там не только беспризорники, там проблемные подростки из обычных семей. Интересная публика. Они задают совершенно неожиданные вопросы — могут спросить о первом сексуальном опыте и тут же: «Есть ли Бог?»

— И вы отвечаете? Даже о первом опыте?

— Отвечаю, что тут такого.

— И мне ответите?

— Отвечу. Это было уже в более чем сознательном возрасте и никакой перемены во мне не произвело.

— Вам не кажется, что именно из этой среды могут появиться новые люди? Горький, например, так думал — новый человек придет из босяков, из тех, кто этот мир отверг и в него не вписался...

— Горький так потому думал, что на этом мире уже поставил крест. Вот, тут все кончено, а там формируется что-то небывалое. А я не уверена, что все настолько безнадежно. Другое дело — если случится какая-то всеобщая катастрофа и все закончится... вот тогда они выживут и начнут сначала, потому что и выжить смогут только они. Но катастрофы я в ближайшее время не жду, она уже была.

— Когда?

— В середине века, всемирная. Это кончилась старая история, как мы ее знали. Думаю, этого никто толком не понимал — только Гроссман. «Жизнь и судьба» же, в общем, об этом. Европа кончилась в середине двадцатого века. «Мир, как мы его знали, подходит к концу», поет БГ. Вот он тогда подошел. А что после этого началось — оно же еще не оформилось, не сложилось. Я все себя спрашивала: почему такие огромные масштабы, почему столько миллионов уничтожено? А потому, что это кончился огромный этап, той цивилизации нет и больше не будет. Новый мир еще в младенчестве, поэтому и примитив такой.

— Чем определяется ваш круг чтения?

— Главным образом советами друзей. Кто-то похвалил — я читаю. Но если из личных каких-то пристрастий... Толстой на первом месте.

— «Каренина» или «Война и мир»?

— Оба, и «Воскресение».

— Катюша бы из вас получилась ничего.

— Я хотела бы скорее Анну, но только чтобы Каренин был не Янковский. Я бы не смогла от такого Каренина уйти, никак не оправдала бы это для себя.

— А без оправдания не можете играть?

— Нет. Я бы и Эмму Бовари оправдала — вот тоже кого сыграть бы!

— Довольно пошлая бабенка, по-моему.

— Это какая-то очень уж морализаторская точка зрения. Красивая женщина попала в чужую, унизительную обстановку, хочет любви, хочет страстей, ее-то я как раз понимаю. Я другая абсолютно, но она мне интересна. Потом еще Наташа Ростова — не та, конечно, которая в четырнадцать лет, а та, которая отдает подводы под раненых...

— А я бы вам княжну Марью предложил, как ни странно.

— Да, да! Это любимая моя героиня. Причем когда поступала — я читала монолог Элен Безуховой, и мне даже казалось, что в ней есть победительная какая-то женственность... А теперь я вижу ее прежде всего в княжне, потому что она может волшебно преображаться. Некрасивая, но взгляд — и от этого взгляда расцветает совершенно.

— Я потому и предположил, что вы — вы не обидитесь? — тоже ведь не красавица в обычном смысле, но чрезвычайно очаровательны и включаете это, когда хотите...

— Да, это я в принципе могу. (Включает. Выключает.)

— На вас повлияло то, что вы живете в Питере?

— Я три города на свете люблю: Питер, Киев и Рим. Они чем-то похожи — может, имперскость, может, цвет камня... в Париже еще есть места похожие и тоже отличные. Но он или, скажем, Нью-Йорк — не такие родные, а эти три сразу воспринимаются как мои. Питер — что ж: он для меня пахнет каналом, я всю жизнь живу на набережной, летом он райский, блаженный, зимой адский, гнилой, но этот запах воды под окнами... Я в Москве однажды ехала в автобусе на съемку — и вдруг запах в окно: о, Питер-Питер! А это мы Москва-реку проезжали, исток, место, где она еще пахнет. Климатически и в смысле короткого зимнего дня — что же, он, конечно, воспитывает некоторую силу духа... Но поскольку я здешняя, то привыкаешь.

— У вас, я вижу,