И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

— Лиза, я скажу вам сейчас страшную вещь, и вы ее тут же забудьте, но, во-первых, ЖЖ — это не вся публика, а особый и не самый характерный ее сегмент.

— Согласна.

— А во-вторых, самые громкие голоса там принадлежат... вы к мату как относитесь?

— Очень хорошо, но к артистическому. Понимаете, когда нечто становится искусством — оно почти всегда прекрасно, кроме там убийства, конечно. Изысканный мат — это счастье, у меня в Питере двое друзей, которыми я заслушиваюсь буквально.

— Тогда вы меня поняли, короче.

— Да я и так это поняла, но предлагают ведь таких же!

— Боюсь, на вас настоящую роль еще не написана.

— Я поэтому, не смейтесь, сама что-то сочиняю в стол и прячу от всех. Но рано или поздно я это допишу. Мне вообще кажется, что я не всю жизнь буду играть — рано или поздно начну ставить. А историю я сочиняю как раз примерно про свое поколение, про то, как молодые люди, не желая и не умея жить в реальности, играют — и заигрываются.

— Почему ж эта реальность такая, что никому не дается?

— Потому что она нереальная. В ней нет правил, и ее нет. Заметьте, она и в кино почти никому не удается, так называемая современность. Я сейчас у людей, своих ровесников...

— Вам сколько, кстати?

— Двадцать три, и я постоянно замечаю такой — в light-форме, конечно, — синдром Онегина. Когда все есть, но незачем. Толку нет ни от чего. Это равно касается богатых, бедных, провинциальных, столичных, — все незачем. Ну, и от этого отсутствия реальности многие начинают изобретать альтернативную или ее строить, и это не всегда кончается благополучно.

— Ровно то же мне недавно говорила Акиньшина.

— Вот кем я просто любуюсь. Она очень трудная, странная и догадливая.

— В вас намешано много кровей?

— Да, очень.

— Насколько я знаю, русская и еврейская?

— Еврейского ничего, русская, польская, немецкая, эстонская...

— А что же, папа не...

— Совсем не. Папа из старой священской семьи, внук Николая Боярского, священника-обновленца. Но мне, знаете, без русско-еврейских коллизий хватает многокровности — я очень явно чувствую, например, немецкую примесь...

— И что это? Дисциплина?

— Не только. Семейственность. Решительность. Я не научилась еще только отказываться, о чем, по-моему, говорила в интервью. От каких-то встреч, предложений — иногда думаю — ах, зачем, зачем это надо! — и делаю все равно.

— В двадцать семь лет научитесь, проверено.

— Как это произойдет?

— Просто проснетесь в двадцать семь — и умеете отказываться.

— А, ну да, происходит же, наверное, какое-то качественное накопление... Критическая масса.

— Хорошо, а русское как вы ощущаете?

— Как Татьяну Ларину. Самый русский образ. Такая мягкая стена. «Задумчивость, ее подруга», и все в том же духе, но когда надо — она леденеет и каменеет мгновенно, и Онегин разбивается об нее. Вот я кого бы сыграла, потому что это история хорошая сама по себе. Очень близкая мне. А лучшее музыкальное выражение русского — это Рахманинов.

— Не Чайковский?

— Чайковский перед ним европеец. Рахманинов — первый концерт в особенности — это русское: там так все летит...

— С какого примерно момента вы чувствуете себя взрослой?

— Со второго курса.

— Вы что заканчивали?

— Театральную академию. И вот на втором курсе нас, детей фактически, вбросили в реальную театральную жизнь Додинского театра, — я и сейчас в Малом драматическом, — и тут уж начали спрашивать как с больших.

— Что такое театр Додина, в кратком описании?

— В самом кратком — это театр трагический. Театр страстей.

— Вы кого сейчас играете?

— Пять ролей у меня. Самые важные, по-моему, в «Жизни и судьбе» и в «Короле Лире». В «Жизни и судьбе» я Женя, а в Лире...

— Корделия?

— Нет. Гонерилья.

— Не могу этого представить.

— Х-хо. Вы меня просто плохо знаете. Существует такой вопрос дежурный — не пользуюсь ли я театральными наработками в быту. Нет, не пользуюсь, но вот в театре, на сцене — тут я могу слить избытки раздражения, злобности и дурного настроения, и когда Гонерилья — это замечательная разгрузка.

— Но неужели в жизни вы не наигрываете? В нужные моменты?

— Это все кончилось в старших классах, ну, может, на младших курсах, когда я еще ходила в клубы. Я почему-то — сейчас удивляюсь сама — любила изображать не себя, кем только не представлялась, врала на себя вдохновенно, в диапазоне от библиотекарши до физика-ядерщика. Собой не была ни секунды. Этого хватало на одну встречу. Если бы меня что-то задело, зацепило, привлекло — была бы вторая, и я бы рассказала правду. Но желания встречаться еще раз не возникало никогда, и это повисало в воздухе. Потом, наверное, пригодилось.

— А в театре, в кино у вас не было желания притвориться не собой? Взять псевдоним, скажем? Потому что фамилия обязывает...

— Никогда в жизни, что вы! За мной такая театральная династия! Но вот того, чтобы прийти в школу и гордо сказать: «Мой отец — Боярский!»... Меня недавно спрашивают: вы в школе рассказывали про родителей, гордились? Это насколько надо меня не знать! Ну вот как я приду и буду гордиться? Из меня никогда прицельно актрису не растили, на стул не ставили, читать гостям не заставляли. Я никогда не путала папу с актером Боярским, это два разных человека, актер Боярский — его работа. В детстве мне казалось, что — несерьезная. Я бывала в театре, естественно, и на репетициях, и когда смотрела на то, чем заняты все эти взрослые люди — а сама хожу с куклой