И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

— Это подушка такая, она прямо продавалась с этим портретом. А висит у меня портрет Вивьен Ли, она же идеал, она же кумир. Но Одри — да, не столько даже она сама, сколько эпоха, с ней связанная... Конец пятидесятых примерно...

— Что вы собираетесь сейчас делать в кино?

— Паузу взять, потому что предлагают не то. Я удачными считаю только несколько картин — «Вы не оставите меня», «Я вернусь», «Адмирала»... «Иронию», наверное... В театре лучше. А вообще я сейчас стала серьезно думать, что, наверное, хорошо бы семью. То есть раньше мне казалось, что это вообще не слишком серьезно и можно отложить. А сейчас я думаю, что выйти замуж, родить ребенка и воспитать его как надо — это не меньше, а то и больше всякого актерства. Я очень серьезно об этом думаю.

— Кандидат есть?

— Кандидата нет. Я жду, а не ищу.

2007

Анатолий Вассерман

Вассерман, вероятно, самый знаменитый интеллектуал в России (наряду с Перельманом, конечно), и это показательно. Символом ума стал здесь не прожженный политик или хитрый олигарх, а телеигрок с характерной внешностью и вызывающей медицинские ассоциации фамилией. Вассерман — не финансист, не богач, не политик, хотя политконсультант: он бескорыстный (если не считать призов в «Своей игре») читатель и запоминатель, отгадчик интеллектуальных ребусов, герой бесчисленных анекдотов. И этот бескорыстный чистый ум вызывает у миллионов не зависть или раздражение, а нежность и восхищение.

— Толя, как вы сами это объясняете: вы еврей, интеллектуал, холостяк — то есть принадлежите ко всем категориям людей, традиционно вызывающих насмешки, а то и ненависть. Таков, по крайней мере, штамп. А вас все обожают. Почему?

— Могу предложить два объяснения, выбирайте на вкус. Первое: все эти качества во мне выражены в крайней степени, доведены до радикализма, а Россия любит крайности, экстрим. Но второе, кажется, глубже, хоть и не так приятно: все эти категории людей — евреи, холостяки, интеллектуалы — вызывают злобу только тогда, когда чем-то вам мешают. А когда они где-то далеко — как я в телевизоре, — к ним испытываешь скорее умиление. Я ведь никому не конкурент — почему бы меня не потерпеть и даже не полюбить?

— Вы могли бы сформулировать, что такое интеллект?

— Столько интеллектуалов уже пытались этим заняться, что вряд ли я добавлю что-то новое. По-моему, это способность обнаруживать нестандартные связи и сопрягать давно известные, но далеко разнесенные вещи. Нового здесь только то, что раньше это качество считалось главным в науке. А я полагаю, что оно еще важнее в быту.

— Память и ум для вас связаны?

— Безусловно. Память — своего рода желудок интеллекта. Она и поставляет факты, которые он переваривает. Во всяком случае, я не встречал еще человека, который обладал бы сильным умом и слабой памятью. Обратное, к сожалению, часто. Еще чаще встречается, увы, пренебрежение фактической стороной дела — скажем, недавняя книга о Гражданской войне работы Андрея Буровского, местами небезынтересная, содержит множество наглядных примеров того, как человек, отклоняясь от истины в мелочах, вскоре «заблуждается далеким заблуждением». Это выражение пророка Мухаммеда, а он уж, в молодости водивший караваны, понимал, куда зайдет верблюд, отклонившийся от цели на ничтожный градус.

— А с моралью — есть какая-нибудь корреляция?

— Тут надежных данных нет. Мои приятели, как вы понимаете, в основном люди неглупые и при этом надежные, неподлые. Однако неподлость, как мы знаем, столь же часто встречается и среди людей крайне примитивных — думаю, процент одинаков.

— Сформулируем иначе: вам не кажется, что совесть — своего рода функция от интеллекта? Ведь интеллекту свойственно себя анализировать, видеть со стороны — это и есть порядочность, в общем?

— Функция от интеллекта — скорее способность прогнозировать последствия. Джон Стюарт Милль, создатель теории разумного эгоизма, которую у нас так горячо пропагандировал Чернышевский, утверждал: интеллектуалу свойственно лучше видеть последствия своих поступков, а потому он менее склонен к безнравственному и противозаконному. Но это ведь не совесть. Это расчет. А совесть — то есть чувство вины и дар обостренного сопереживания — дается без всякой зависимости от ума. Вот с памятью она, пожалуй, связана. Помнишь, каково бывало тебе, — почувствуешь боль другого.

— Простите тысячу раз за этот вопрос, но есть ли какой-то специфический еврейский ум, о котором столько говорят антисемиты?

— Вероятно, да: тот же пророк Мухаммед — а он хорошо разбирался не только в путях караванов — впервые назвал евреев народом книги. Ведь толкование Торы, которое евреи считают высшим занятием, не предполагает готовых ответов. Есть высказывания разных мудрецов — и твое право выбрать из них истинное либо оспорить всех. Еврейский ум принципиально недогматичен, полемичен, недоверчив к готовым рецептам. И — это уж исторически обусловлено — настроен на поиск быстрого выхода из критических положений. Потому что в этих положениях народ книги оказывался чаще, чем другие.

— Интересно, а когда вы впервые поняли, что вот вы — умный?

— В 1956 году. Мне было три с половиной года. Я сидел на пляже с родителями и листал книгу — сейчас не помню, какую. Друг отца — со знаменитой фамилией Рабинович — присмотрелся и потрясенно сказал: «Без картинок!»

— А с какого возраста вы вообще читаете и помните себя?

— Читаю как раз с трех с половиной, это тогда считалось очень рано, хотя бегло и много, пожалуй, все-таки с четырех. А помню — с двух: первое отчетливое воспоминание — поездка к отцу в Ригу, где он отбывал три года после распределения. Потом, к счастью, вернулся в Одессу. Предлагали остаться в Риге, и тогда после развала СССР положение наше было бы незавидное.

— Чем занимается отец?

— Он теплофизик, как и я. Специализируется в области уравнений состояния. Думаю, входит в десятку лучших специалистов в этой области, а всего их в мире не более сотни. Главная особенность родного одесского теплофака (у нас он — в холодильном институте, а не в политехническом, как большинство родственных факультетов) —