И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

закончив его, вы можете быть кем угодно, только не теплофизиком. Потому что их надо очень мало. Но я после выпуска несколько лет работал почти по специальности — программировал модели холодильных установок и даже усовершенствовал одну. Оказалось, что в ее конденсаторе две лишних секции. Это дало государству экономию примерно на полмиллиона в год, и даже если тогдашняя привязка рубля к грамму золота была преувеличением, одним этим все участники той работы выкупили себя. У меня есть теперь право ничего не делать до гроба — по крайней мере в теплофизике. А впоследствии я занимался уже чистым программированием — моделировал процессы и писал программное обеспечение для разнообразных советских ЭВМ, в том числе восьмибитных микроконтроллеров. Жилетка, кстати, ведет свое происхождение от тех времен.

— Вот эта знаменитая вассермановская жилетка? Весящая 7 кг?

— Теперь уже девять, потому что я только что приобрел несколько гаджетов, включая универсальный всеформатный плеер: у него и экран побольше, и вес посерьезнее. Но число карманов остается неизменным — 26. Видите ли, я в восьмидесятые годы много ездил. Писал программное обеспечение для сахарных заводов. От «Пищепромавтоматики», где работал системным программистом.

Свеклосахарные заводы строят в непосредственной близости от полей с сахарной свеклой, из командировок я не вылезал. При отладке программ у машины приходилось проводить сутки, а то и двое. В гостиницу за всякой мелочью не набегаешься, тяжелый портфель таскать неудобно. В конце концов я просто подглядел в журнале «Советское фото» чертеж стандартного жилета, какой и поныне носят фотографы, распихивая по карманам запасные объективы, коробки с пленкой и прочую атрибутику, — правда, мне карманов требовалось больше. Так возникла фирменная жилетка, которую я могу запатентовать: недавно фирма, обшивающая меня, предложила пошить несколько сотен «жилеток Вассермана», и половина уже распродана.

— Вы вроде занимаетесь всю жизнь абсолютно мирными вещами, в армии не служили — откуда такой интерес к оружию и войнам?

— На каком-то этапе понимаешь: войны неизбежны. Есть вопросы, которые человечество всегда сможет разрешать только военным путем. А война — вещь, к которой лучше быть готовым. Которую по крайней мере надо знать. Что касается интереса к оружию — это такой, если хотите, технический эстетизм. Оружие — венец технической мысли, потому что в нем высочайшая надежность должна сочетаться с минимализмом, с простотой и изяществом решений. Я уже школьником просматривал огромные, многокилограммовые справочники сороковых годов по вооружениям и, кажется, кое-что в военной технике действительно понимаю — во всяком случае, при чтении большинства пособий легко обнаруживаю ошибки. Были у меня и собственные технические оружейные идеи, порядка тридцати: часть оказалась внедренной до меня, другие потом изобрели независимо от меня, прочими я готов поделиться бескорыстно. Кому интересно — обращайтесь.

— В «Девятой роте» художник тоже восхищается оружием: точность, ничего лишнего...

— Я люблю оружие, что не мешает мне быть человеком вполне мирным. Не пацифистом, конечно, потому что пацифист верит в мир без войн. А я просто знаю: его не будет.

— Меня особенно интересует ваша эволюция из системотехника в политолога...

— А ничего необычного. Как раз политологу особенно нужно системное мышление.

— Как это все вышло?

— Вышло так, что в 1985 году я познакомился с Нурали Латыповым. Знатоки приехали в Одессу, я уже тогда входил в местный клуб интеллектуалов, и мы провели с ними две игры — отчетливо помню, 31 мая и 1 июня. Первая — стандартный в ту пору «Что? Где? Когда?» с обменом вопросами между командами, вторая — наш одесский вариант под названием «А если подумать?». Эта одесская игра рассчитана не столько на знание, сколько на сообразительность, тягу к парадоксу. В оба вечера мы у них благополучно выиграли, и с этого, как часто бывает, началась долголетняя дружба. С 1989 года я стал играть в «ЧГК» на телевидении, потом появился «Брейн-ринг», потом я дебютировал в «Своей игре» — а в 1995 году Нурали меня и вовсе переманил в Москву, хотя в Одессе я по-прежнему подолгу живу и работаю. Тогда, в девяносто пятом, Латыпов был советником Шахрая, в те времена вице-премьера по нацвопросу. Пикантность ситуации в том, что «Шахрай» по-украински (к нам это словечко пришло из Германии через Польшу) — «мошенник». Вскоре оказалось: я хорошо справляюсь с редактированием документов. Замечаю противоречия, нестыковки, умею их обходить — вероятно, с помощью тех же умственных механизмов, которые помогали приноравливать программы к старым ЭВМ, где постоянно вылетали из строя какие-то узлы. А потом Латыпов стал работать советником Лужкова и перетащил за собой меня — мы неплохо дополняем друг друга.

— Почему, по-вашему, из КВН и «ЧГК» вышло столько правительственных и околоправительственных деятелей?

— А где еще у нас по-настоящему требовались интеллект и реакция? Боюсь, что эти игры — единственные два работающие в России механизма вертикальной мобильности.

— Как вы относитесь к отставке Лужкова?

— Резко отрицательно. Я его знаю, и, смею думать, не с той стороны, с какой он открывается большинству. Есть Лужков — публичная фигура, а есть управленец, и управленец он первоклассный. Снят он, конечно, не по принципиальным и даже не по политическим соображениям. Элементарный анализ показывает нам всю эту кулуарную игру: причиной нынешнего взрыва стала чья-то статья в «Московском комсомольце», где открыто констатируется враждебность путинского и медведевского окружений. Вот за это его и сняли — за то, что он разрешил об этом рассказать. Именно окружение президента Медведева не сумело скрыть радости, когда отставка — да еще и по самому жесткому варианту — состоялась. И здесь я уже не исключаю желания некоторых людей подставить президента, поскольку за последнее время он принял сразу несколько решений, которые очень опасны и трудно отыгрываются назад.

— Например?

— Например, присоединение к санкциям против Ирана.

— Что же здесь дурного, помилуйте?

— А что дурного в том, чтобы помогать Ирану? Нам он не угрожает. У России двести лет не было с ним конфликтов — с 1813 года, с Гюлистанского мира, после присоединения Северного Азербайджана. Скажу больше — Иран не угрожает Израилю.

— Попробуйте доказать это Израилю.

— Докажу с легкостью. Уже полтора тысячелетия главный враг Ирана — арабы. Ирано-иракская война тому живейшее доказательство. Наносить ядерный