И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

— Вы отлично понимаете, что если массовый человек живет относительно прилично — мы обязаны этим никак не деловым качествам вертикального менеджера, а ценам на нефть.

— Да я сам думаю про эти цены и эту зависимость. Но, знаете, ведь и ценами по-разному можно было распорядиться. Стабфонд сработал, дальше надо пробовать как-то из этой зависимости вылезать, — но я не вижу пока человека, который бы предложил внятную альтернативу. Вы видите?

— Да он сам появится, если щелку открыть. Откуда он возьмется при таких выборах и таком телевидении?

— Про телевидение согласен, но оно как раз зашевелилось. Подождите, сдвинется.

— Не могу вас не спросить: как вы воспринимаете Суркова?

— Это мощнейшая фигура. Может быть, самая мощная сегодня в смысле изобретательности и устойчивости: креатировать всю русскую политическую жизнь, чтобы тебя при этом так долго не съели...

— Может, не надо ему всю-то ее креатировать? Пусть она сама немножко покреатируется?

— Но сама она как-то вообще не движется. Сегодня политики нет. Может быть, мы вступаем в новую эру, когда она и вообще не нужна, либо принимает какие-то формы, которых мы пока не знаем. А все прежние — партии, парламент, — уже не выражают ничего. Что нарастет снизу — посмотрим, это может оказаться профсоюзное какое-то движение, а может автомобильное, но я бы поставил на шахтеров как на единственную реальную силу. Во всяком случае, из того, что я увидел в поездках, — это настоящие мужики, и организованы они прилично. С них, может быть, начнется новый класс. Пока этого нет — так или иначе будет имитация, художественное творчество. В этом качестве Сурков пока сильнее всех.

— Вне зависимости от моих с вами согласий или несогласий — приятно видеть человека, занятого делом, которое ему нравится.

— Я проживаю сейчас свое лучшее время. Каждый день, каждая секунда чувствуются очень отчетливо: это, наверное, пик. Меня прет так, что я боюсь взорваться. Никогда так не перло, ни от какого алкоголя (а сейчас почти не пью, кстати).

— А каким образом вы умудряетесь так долго и безоблачно быть женатым?

— Нет у меня никакого универсального рецепта, потому что это большое личное везение — накрыло в восемнадцать лет и с тех пор не накрывало. Серьезно, я никем серьезно не увлекался, кроме жены; двадцать пять лет уже — это какая же свадьба будет? Серебряная?! Я ее продолжаю любить и, что самое удивительное, хотеть. Вот на ноутбуке сегодня ее разместил, на рабочем столе. Признаться кому — смешно...

2010

Елизавета Боярская

Предполагалась встреча с Боярской в «Мопсе» на улице Рубинштейна, но она заболела и позвала домой. Другой человек, заболев, отменил бы встречу вовсе, но они тут, в Питере, растут в строгих понятиях о долге. Человек ехал из Москвы, не прогонишь.

— Лиза, у вас хоть температуры нет?

— Есть, умеренная. Заразиться не бойтесь, грипп особо заразен в инкубационный период, сейчас уже вряд ли. Вся семья болеет — мама, папа, я.

— Я почел бы за честь от вас заразиться, это почти сувенир. Но он хотя бы не свиной?

Боярская округлила свои большие серые глаза и с вызовом сказала:

— Хрю.

— Курить-то можно у вас?

— Разумеется. Все в доме курят. Я уже к этому отношусь, как к воздуху.

— Спасибо. Начнем с «Адмирала», поскольку он у всех на устах: вы могли бы полюбить белогвардейца?

— Да.

— А красноармейца?

— А это зависит от исходных данных. Тимирева вряд ли смогла бы, поскольку дворянка. Что до меня... родись я обычной петербурженкой среднего достатка... предпочтительные шансы все-таки у белогвардейца, потому что дело его обречено, и мне как-то милей люди, за которыми нет будущего. Сострадание, подвиг, полная их неприкаянность — я ведь примерно представляю реального Колчака. Нам все это пришлось изучить, хоть поверхностно. Какой там верховный правитель! Идеальный полярный исследователь — да, в лучшем случае командир эскадры. Но область России, а тем более вся Россия?! Обреченный человек с полным сознанием того, что делает мертвое дело. Это я любить могу. И скажу вполне определенно, что влюблена всем сердцем в того, кого играет Хабенский.

— Но не в Хабенского?

— Тут для меня загадка: я все-таки присматриваюсь к партнеру. Это как портной примерно видит, как сшита понравившаяся ему вещь. У других я более-менее вижу, как сшита роль. Но в какой момент преображается и из чего лепит ее Хабенский — я постичь не могу. Только что все сидели в ожидании съемки, дружески трепались, какой-то чай... Пошел мотор — и он не он. Актеров такого класса я видела единицы.

— Как вам, кстати, с ним и с Безруковым в «Иронии судьбы-2», кто сильнее?

— Ну, как их сравнишь? Как Москву с Питером. Хабенский черный, Безруков белый. Безруков — шампанское, Хабенский — спирт.

— Вы, я чувствую, недурно проводили время на съемках.

— Оттянулись, да... но это не самая простая была роль. Сниматься я согласилась сразу, при всем сознании риска, — но знаете, на свете так мало сценариев, над которыми хохочешь... А тут были эпизоды — они и в фильме заметны, — когда действительно блеск. Но героиня — она совершенно не прописана там, ее пришлось выдумывать самой. Для меня это такая сюжетная схема — пробуждение куклы: вот она благополучная девочка, с пластмассовой твердостью мимики, с готовыми представлениями обо всем. А потом она должна как-то сломаться, треснуть — но как это сделать? Там пространство не такое большое... Я думаю иногда, что хорошо ученому. Он сидит за столом, уставленным пробирками, смешивает порошки, сливает растворы — все видят: работает человек. А как работает артист, как он смешивает свои порошки — никто не видит, всем кажется, что ему автор все написал и режиссер показал. Ну и происходят всякие ложные отождествления — я сама не знаю, почему у меня после нескольких первых