И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

Я сказал, что донорская акция на Триумфальной мне нравится больше, чем демонстрация там же, — ужас. Взялся за «Сталинград» — кошмар. Предположил, что часть картины будет в 3D, — конец света. Это люди еще сюжета не знают. Там ведь наша героиня родила, и современное обрамление собственно военной истории строится на судьбе ее сына — сорок третьего года рождения. Ему семьдесят, он в МЧС служит, спасает в Юго-Восточной Азии наших, которые во время наводнения оказались в заваленном подвале, тоже фактически в осаде. И зритель до конца не будет знать, чей он, собственно, сын из этих семерых, которые с ней в доме. Я вам сейчас скажу, а вы не вздумайте писать (говорит).

— Ну, знаете...

— Знаю! И на это иду. А если всю жизнь думать, кто что скажет, — ты шагу не ступишь. Сегодня всякая сколько-нибудь масштабная идея вызывает неприятие категорическое, и тут уже неважно, либеральная она, государственная, — вектор не принципиален, отторжение происходит на уровне масштаба. Чтобы нравиться, все должно быть маленькое. Я не умею делать камерные вещи и не буду. Это будет огромный, вызывающе ни на что не похожий, странный, провокативный, недостоверный военный миф по грандиозному сценарию. Писал его Илья Тилькин, музыкант, сценарист нескольких телефильмов, нашего поколения человек. Я сразу ему сказал: Илья, это должен быть великий сценарий. Он: ты от меня многого хочешь. Но я тут честен: этот сценарий может быть либо великим, либо никаким, и это, говорю, твой шанс. После него ты будешь другим человеком, и у тебя будет другая жизнь. Он сделал его, и я не могу еще сказать, какой это будет фильм, — но сценарий великий. Сейчас нет работ такого уровня.

Теперь что касается 3D. Просто чтобы вы себе представляли стилистику картины — там первая же военная сцена фантастическая. По Волге яко посуху движутся люди и пушки. Это притопленные для маскировки понтоны. Вот это их движение по водам — такой стилистический камертон. Или вот сцена: радист этот, Сережа, устраивает Кате праздник. Приглашает вдруг в кино. Она: какое кино?! Он ведет ее по лабиринту разрушенных квартир — там будет все это хорошо построено, чтобы квартиры все со следами прошлой жизни, мирной. И приводит в одну на четвертом этаже, где в ровный пролом, квадратный, как экран, видно небо. И в нем начинается воздушный бой, как настоящее страшное, недостоверное кино, — под музыкальную тему, которую написал мне композитор Линча, Анджело Бадаламенти. Если знаете, он не только кинокомпозитор — у него симфонии, исключительные по драматизму. И когда пересказываю людям картину — я ставлю эту тему: по ней все уже видно. Вот этот кусок — ночной воздушный бой сквозь пролом — будет в 3D.

Это ведь вообще такая штука, с которой пока непонятно, что делать. Опыта нет. В этой технологии снят пока один удачный фильм — «Аватар». Прочее все — пробы. Кэмерон сказал, что передохнет после «Аватара» и сделает сорокаминутную драму — просто чтобы показать возможности 3D в серьезном жанре. Ну, пока он будет отдыхать, мы уже, надеюсь, снимем. Там же не только батальные сцены, это любовная драма прежде всего.

— «До того ль, голубчик, было».

— Знаете, специальные есть исследования о половом поведении на войне. В окопах желание обостряется до неимоверности, потому что постоянное соседство смерти вообще компенсируется — отвлечение такое, что ли, — дикой сосредоточенностью на любви, диким желанием. И там есть у нас ключевой момент — девочке этой на день рождения дарят баню. В грязи же все, кусками отваливается грязь, — им тяжело, а ей каково? Нагревают воду, устраивают бочку... И вот пока она там — на третьем этаже — в бочке, и все знают, что она там голая, они тут всемером внизу. Без единого эротического момента хочу это снять, без голого тела вообще, но чтобы страшное напряжение. Какой-то привет сцене с Белоснежкой из «Роты», но с девушкой совершенно другого плана. И где мне взять эту девушку — ума не приложу: нужно, чтобы была большая сложившаяся актриса и чтобы ей было семнадцать лет, во всяком случае не старше двадцати.

— Гроссмана действительно будете использовать?

— В одном эпизоде, где жгут цыган. И радист Сережа — несколько из первого тома, «За правое дело». И вот это ощущение, когда они друг от друга на расстоянии двух метров, глаза в глаза, — но об этом многие писали. Только в кино этого пока адекватно не было. Потому что нельзя про Сталинград рассказывать — «как было». Надо — чтобы это было как Троя.

— Тему Сталина вы все равно не обойдете.

— Обойду, потому что не в Сталине дело. Сталинград и Сталин — разные вещи. Это для Сталина и Гитлера мотивация была — взять город Сталина, защитить город Сталина... Когда Ельцин впервые приехал в Волгоград кандидатом в президенты, его предупредили: ни в коем случае не обращаться «Волгоградцы!». Это будет оскорбление. Не из-за Сталина, а потому что город вошел в историю под этим именем, в его честь улицы и другие города назывались. Сталинград в 1943 году, если угодно, наименее сталинистская территория в России. Территория свободы, где советские законы не работают. И человеческие не работают. Работают сверхчеловеческие. Насчет того, что воевали за Сталина... Никто там, собственно, не воевал за Сталина, это была с советской стороны страшная, неостановимая месть, потому что война идет два года и у всех уже за спиной свои сгоревшие дома, свои изнасилованные сестры, свои убитые товарищи, — в общем, это уже степень крайнего, непримиримого остервенения. И немцы чувствовали, что это месть. И что она справедлива. Чем дальше шла война, тем меньше у них было веры — они же понимали, что делали. И оправдывались постоянно — перед собой, перед русскими: «Это вы нас превратили в зверей! Мы больше не солдаты, мы животные!» Это есть в картине. В этой войне вообще идейное, политическое, советское — очень быстро слетело. Осталось в чистом виде героическое — пограничное состояние между богом и зверем. Вот я про это хочу снимать.

— Боюсь, это будет труднее «Острова».

— Труднее «Острова», смею надеяться, в моей жизни не будет ничего. Я сейчас не верю, что у нас был съемочный период 11 месяцев и что я его