Измена. Невеста на месяц - Ольга Вейс

выходим из бара, и ночной воздух бьёт в лицо, пропитанный солью и жарой. Улица гудит — мотороллеры, фонарики, туристы, — но я вижу только её. Она скрещивает руки, пытаясь выглядеть уверенной, но я замечаю, как дрожат её пальцы. "Говори," — бросает она, и её голос острый, как будто она имеет право злиться. Это подливает масла в огонь. "Ты серьёзно?" — я хохочу, но смех горький, как дешёвое вино. "Ты спишь с моим мужем, а я должна объясняться? Я знаю всё, Вероника. Переписка, ваши ночи, его 'скучаю'. Ты разрушила мой брак, так что не строй из себя жертву." Её лицо бледнеет, и она открывает рот, но я не даю ей вставить слово. "Я видела вас на пляже, дважды. Я находила сообщения. Он врал мне про юриста, про твои 'беды', а ты… ты писала ему, как скучаешь по его рукам. Как ты могла? У тебя нет ни капли совести?" Она отводит взгляд, и я вижу, как её губы дрожат. "Ты не понимаешь," — шепчет она, и её голос ломается. "Это не так просто, Анна." "Не просто?" — я шагаю ближе, и мой голос звенит. "Ты трахала моего мужа, Вероника! Это довольно просто! Мой медовый месяц, моя любовь, моя жизнь — ты всё это растоптала! И ради чего? Чтобы вернуть его? Ты правда думала, что он выберет тебя?" Она вздрагивает, как от пощёчины, и её глаза блестят, но не от гнева — от слёз. "Он обещал," — говорит она тихо, и её слова — как удар в грудь. "Он сказал, что вернётся ко мне. Что вы… что это временно, что он всё ещё любит меня. Я верила ему, Анна. Я не хотела тебе вреда." Я замираю, чувствуя, как мир рушится снова. "Обещал?" — шепчу я, и гнев сменяется чем-то холодным, как лёд. "Он сказал, что вернётся к тебе? Что я… временно?" Она кивает, вытирая щёки. "Он говорил, что ты ничего не заподозришь, что он разберётся. Я… я любила его, Анна. Я думала, он мой. Но потом я видела вас — на свадьбе, на пляже, — и поняла, что он врёт. Он играл нами обеими. Вот смотри".

Она показывает мне переписки, где Михаил клянётся, что разведется со мной сразу после медового месяца, показывает фото, где он подставляет обручальное кольцо к туалету, якобы смывает его и подпись: "Пока недожена".

Я стою, не дыша, и её слова, переписки, фото — как нож в сердце, всё глубже и глубже. Михаил не просто изменил. Он манипулировал, лгал, держал нас обеих на крючке, как рыбу. Я вспоминаю его "я люблю тебя", его слёзы, его "это было один раз". Ложь. Всё ложь. Мой гнев пылает, но под ним — жалость, к ней, ко мне, к двум женщинам, которых он использовал. "Ты верила ему," — говорю я, и мой голос тише, но твёрже. "Я тоже. Мы обе были идиотками, Вероника. Но знаешь что? Это не наша вина. Это его. Он не стоит ни твоих слёз, ни моих." Она смотрит на меня, и её глаза — как зеркало моих. "Мне жаль," — шепчет она. "Я не хотела… я не знала, как далеко это зайдёт." "Я тоже," — говорю я, и мой сарказм выцвел, оставив только усталость. "Но теперь знаю." Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но оборачиваюсь: "Держись подальше от него. И от меня. Мы обе заслужили лучше." Она кивает, мы заключаем друг друга в объятия, в знак женской солидарности, я иду обратно в бар, чувствуя, как гнев растворяется, как песок под волнами. Я не ненавижу её. Я ненавижу его, но даже это чувство тускнеет, потому что он не стоит моего огня. Я возвращаюсь к Алексу, который сидит у стойки, потягивая пиво, и его взгляд — как вопрос. "Всё окей?" — спрашивает он, и я киваю, хотя это ложь. "Пойдём прогуляемся," — говорю я, и мой голос ровнее, чем я ожидала. "Мне нужен воздух." Он встаёт, не задавая вопросов, и мы выходим на ночной пляж. Песок холодит босые ноги, волны шепчут, а звёзды сыплются, как осколки. Мы идём молча, и я думаю о Веронике, о её слезах, о Михаиле, который играл нами, как шахматными фигурами. "Мы обе заслужили лучше," — шепчу я, и Алекс оборачивается. "Что?" — хмыкает он, и я качаю головой. "Ничего. Просто… спасибо, что ты тут." "Всегда," — улыбается он, и его голос — как тёплый ветер. Я не знаю, что будет завтра, но сегодня я иду по пляжу, живая, сильная, и это мой первый шаг вперёд.

Я не одна

Ночной пляж — как другой мир: песок холодит босые ноги, волны шепчут, будто знают все мои тайны, а звёзды сыплются, как осколки разбитых надежд. Я иду рядом с Алексом, и его присутствие действительно греет меня. Только что я столкнулась с Вероникой, выслушала её слёзы, её "он обещал вернуться", и поняла, что Михаил не просто изменил — он чёртов кукловод. Мой гнев угас, сменившись жалостью, но внутри всё ещё буря. "Анна, ты сильная," — шепчу я, но голос тонет в шуме моря.

Алекс молчит, шагая рядом, и его тишина — не тяжёлая, а какая-то уютная, как будто он знает, что мне нужно время. Я останавливаюсь, глядя на воду, которая блестит под луной, и говорю: "Алекс, я должна рассказать. Про Веронику. Это… это просто пипец." Он садится на песок, похлопывая рядом, и его глаза — как фонари в темноте. "Удивляй." Я падаю рядом, зарываясь пальцами в песок, и слова рвутся, как река. "Я поговорила с ней. Она… она не злодейка, как я думала. Михаил врал нам обеим. Он обещал ей, что вернётся, что я — временно, что он всё ещё её любит. Она верила ему, Алекс, как я верила. Он играл нами, как будто мы пешки. Я хотела её ненавидеть, но… я просто жалею её. И себя." Мой голос дрожит, и я ненавижу это, но Алекс не отводит взгляд. Он кивает, и его голос мягкий, но твёрдый: "Анна, это не твоя вина. И не её. Он — слабак, который не смог быть честным. Ты не пешка, ты королева, и ты это знаешь." Я хихикаю, вытирая щёку, где, чёрт возьми, появилась слеза. "Ты правда как Лена, только без матов. Но… спасибо. Я просто не понимаю, как я