Парад меньшинств - Леонид Григорьевич Ионин

Обращаю внимание: мы говорим сейчас о становлении меньшинств. Представьте себе, что группы меньшинства еще нет, она еще не существует как группа. Есть, скорее, некоторое количество индивидов, обладающих определенными общими чертами или склонностями, а также неким представлением о том, какими они должны быть, как говорить, как выглядеть, – то есть, какими они должны стать, чтобы быть идентифицированными самими собой (самоидентификация) и другими как члены группы меньшинства.

На социологическом языке мы можем сказать, что к внешним свидетельствам идентификации, которые осваиваются на начальном, демонстрационном этапе культурной инсценировки, относятся усвоение поведенческого кода и символики одежды, выработка лингвистической компетенции, освоение пространств, в которых происходит презентация избранной формы жизни, или культурной формы. В сценических терминах это можно описать как овладение сценическим движением, подготовка реквизита, умение произносить тексты «пьесы» и освоение мизансцен.

Формально не имеет значения, что именно, какая модель действия инсценируется, практически всегда этапы и составляющие их элементы – одни и те же. Об этом свидетельствует весь опыт презентации культурных форм в России за последние двадцать с лишним лет. Во всех случаях – идет ли речь о нацменьшинствах, националистах, кришнаитах, панках, сексменьшинствах, йаппи, «белоленточниках», коммунистах или фашистах, реформаторах или революционерах – на передний план сначала выдвигаются внешние знаки идентификации: униформа, желтые сари или кожаные куртки, специфический жаргон, специфический стиль движений, например, форма приветствия или походка (так, по-разному ходят фашисты и кришнаиты, панки и хиппи; это знаковая походка; она особенно заметна во время массовых демонстраций, которые специально служат целям презентации). Белые ленточки как знак идентификации дали имя «белоленточникам». Георгиевские ленты – знак для тех, кого условно можно назвать путинистами, или, если угодно, державниками.

Таким же знаком является проведение демонстраций в определенное время в определенных местах. В основном это центральные улицы и площади больших городов (они особенно привлекательны для политически ориентированных групп и движений) или пешеходные зоны (где обычно происходит сбор неполитизированных маргинальных групп), а также строения, улицы или местности, имеющие для той или иной группы историческую или культовую ценность. Лучший пример здесь, конечно, – киевский Майдан Незалежности, ставший просто Майданом, а у нас – Болотная, давшая имя «болотникам». Вообще в Москве уже сложилась структура зон массовых мероприятий в соответствии с политическими пристрастиями демонстрантов: это и названная Болотная, и проспект Сахарова, прямо отождествляемые с белоленточной оппозицией, и Маяковка, ассоциируемая скорее с нацболами и Лимоновым, и другие места (Чистые пруды, например), политическая «идентичность» которых иногда меняется в зависимости от текущих альянсов или конфликтов в оппозиционных рядах.

Здесь идейно-политические квалификации вторичны, человек примыкает к «болотникам», так же как к «белоленточникам» или «оккупаям», сначала как правило, не разделяя их идей (даже если таковые имеются), он разделяет стиль поведения и эмоциональный настрой, и лишь затем, в процессе овладения доктриной начинает разделять идеи. Пока же все это – лишь подобающие декорации для разыгрывания «культурной пьесы», в качестве которой может быть театрализованное шествие кришнаитов с флагами, танцами и пением гимнов, или процессия православных, обходящих церковь с крестом, или демонстрация нацболов, ориентированных на столкновение с милицией и насильственный разгон, или гей-парад.

Все эти моменты – имеются в виду, прежде всего, внешние знаки идентификации: жаргоны, одежда, стиль поведения, а также, конечно, и излюбленные места появления – уже неоднократно описывались под рубрикой «культурная семантика». Для наших нынешних целей важно подчеркнуть первоначально недоктринальный характер их усвоения и освоения. «Недоктринальный» означает здесь не связанный с учением или теорией, лежащей в основе движения, формы и стиль которого осваиваются и усваиваются.

На первом этапе становления форм эта «недоктринальность» крайне важна. Ибо доктрина, то есть теоретическое и моральное учение, сопровождающееся пониманием всех последствий выбора той или иной культурной, в частности, политической, формы жизни не предшествует выбору. Наоборот, как это ни парадоксально звучит, выбор предшествует познанию и пониманию того, что выбрано.

Можно сказать, что культурное развитие, то есть освоение новых культурных форм и – mutatis mutandis – формирование групп меньшинств носит изначально внешний, игровой характер: игровой в том смысле, что правила игры, содержащиеся в той или иной культурной форме – даже когда индивид принимает их на себя и старается им следовать, – не отождествляются им с правилами самой жизни. Игра может быть интересной или неинтересной, но не является обязательной. В нее можно играть, а можно и не играть, поскольку в ней невозможно найти доказательств ее обязательности. Но это только на первом этапе, пока не усвоены содержащиеся в данной культурной форме теоретический образ мира и моральная доктрина (об этом чуть позже), пока знакомство с ней ограничивается освоением ее внешних знаков.

Следствием этого становится крайне нестабильный характер развертывания культурных форм, быстрый распад многочисленных, разнообразных, то и дело возникающих групп и образований. Со стороны индивидов попытки идентификации с той или иной культурной формой осуществляются методом проб и ошибок, следствие чего – частые переходы из одной группы в другую.

Для иллюстрации этого тезиса я неоднократно ссылался в разных работах на интервью, переданное по московскому радио в один из дней весны незапямятного 1991 года. Поводом послужила сидячая демонстрация группы студентов у здания Третьяковской галереи на Крымском валу. Студенты в белых одеждах с белыми повязками на лбу, сидя на траве, держали плакаты с требованием свободы политическим заключенным. Репортер, говоря с руководителем группы, сначала спросил, знают ли демонстранты, сколько в Советском Союзе политических заключенных, и есть ли они вообще, ведь Горбачев утверждает, что все политические заключенные освобождены. Лидер студенческой группы ответил, что точного количества они не знают, но политзаключенные в Советском Союзе были всегда, а поэтому наверняка есть и сейчас, и все они должны быть освобождены. Против такого тезиса репортер не нашел возражений и спросил, как реагирует на демонстрацию проходящая публика. Студент ответил, что, к их удивлению, публика их почти не замечает и, возможно, им придется сменить лозунги и завтра выйти демонстрировать с каким-то иным требованием.

Это интервью, конечно, в какой-то степени курьезно, но, тем не менее, иллюстрирует очень многое в процессе становления культурных форм. Это просто парадигматический случай. Освоение культурной формы (в описанном эпизоде – формы демократического протеста, или, если угодно, протестующего меньшинства) начинается с освоения ее внешних атрибутов (одежда, язык лозунгов, мизансцена), а содержание играет вторичную роль. Оно необязательно и (пока что) легко заменимо. Сама демонстрация носит презентационный, показной, по сути, характер. Ее успех определяется тем вниманием, которое уделяет ей публика. Успех демонстрации – это и успех идентификационного поиска. В конечном