Шура. Смех и слезы. Взлет, падение и новое начало звезды 90-х - Александр Николаевич Медведев

знал, удалось ли мне победить рак или он продолжает тихо пожирать мои клетки, поэтому часто звонил Емельяне и разговаривал с ней по нескольку часов. Она говорила, что мне ещё требуется её поддержка, поэтому я должен иногда к ней приезжать. В перерывах между концертами я летал в Новосибирск.

К слову, Емельяна как-то сказала мне, что у меня тоже есть целительский дар и что, мол, «хватит смешить людей». Так она оценивала моё творчество.

* * *

Однажды, когда я собрался ехать на студию для записи песни «Твори добро», у меня неожиданно пропал голос. Я позвонил Емельяне – посоветоваться, как быть. Она сказала, что поможет, но для этого мне нужно приехать к ней.

Когда я прилетел, Емельяна заявила, что песня должна быть записана здесь, в Новосибирске, и что нужно прямо сейчас ехать на студию. Сначала я не мог понять, какой смысл ехать, если голоса всё равно нет. Она сказала, что голос появится и что у меня будет всего несколько минут на запись, потому что потом голос снова пропадёт.

Баба Валя взяла с собой банку маринованных помидоров и огурцов, две бутылки водки, и мы поехали на студию Сергея Бугаёва, мужа Татьяны Снежиной, замечательной поэтессы, автора песни «Позови меня с собой». В студии Емельяна велела мне сразу идти в вокальную кабину. Не понимая, зачем я это делаю, я вошёл туда, надел наушники… Когда включили дорожку, я запел. Я не мог себе объяснить, что происходит. Голос просто откуда-то появился. За четыре дубля песня была записана. Из кабины я вышел весь в испарине. Пришлось присесть и выпить водки. Как и предрекала Емельяна, вскоре голос снова пропал. Емельяна сказала, что эту песню необходимо было записать, что она нужна людям. Те, кто был на студии, не могли ничего понять, они решили, что мы их разыгрываем.

Сейчас «Твори добро» – одна из главных песен в моём репертуаре. Недавно я узнал, что её текст вошёл в казахстанские учебники по естествознанию для 4-го класса. Мне кажется, ради такого стоит жить.

* * *

Как-то раз, во время особенно тяжёлого запоя, мне приснилась белая корова с рыжими пятнами. Когда я в очередной раз позвонил Емельяне, она сказала: «Саша, тебе нужно кого-нибудь полюбить. Тогда болезнь уйдёт окончательно. Жить нужно ради кого-то. Женись, заведи детей». Я сказал, что мне это не нужно, что я привык быть один. Тем более после всего, через что я прошёл, – какой ребёнок может от меня родиться? Тогда баба Валя сказала: «Заведи собаку». И добавила: «Белую с рыжими пятнами».

После этого одна моя знакомая нашла мне такую собаку породы чихуахуа. Я назвал её Матильдой. Я очень полюбил её. Когда я после концертов возвращался домой, она радостно меня встречала. Я обнимал и целовал её. Емельяна была права: жить нужно ради кого-то.

* * *

Баба Валя умерла через пять лет со дня нашего знакомства. О том, что она оставила этот мир, я узнал во время одного из туров, когда мы уже работали с Павлом Депершмидтом. К тому времени болезнь ушла, жизнь стала более или менее устойчивой, но я помнил загадочные слова Емельяны о проблеме с правой ногой. Я чувствовал, что испытания ещё не закончились.

Падение. Павел Депершмидт. Взлёт

Наконец лечение завершилось. Болезнь была побеждена. И, странным образом, я вдруг почувствовал огромную пустоту. Казалось бы, победа над раком – событие огромной важности, поворот в жизни, начало чего-то нового. У меня получилось наоборот. Наверное, я собрал все силы для борьбы с болезнью, и всё остальное на фоне этого поблекло для меня, перестало иметь какое-то значение. Теперь я словно оказался победителем в пустыне. Всё плохое закончилось – и как будто незачем стало жить.

Концертов было по-прежнему много, люди приходили меня слушать, но я чувствовал, что постепенно теряю силы. Словно медленно разрушалось то поле взаимодействия с залом, где я чувствовал себя по-настоящему свободным, был самим собой. В какой-то момент у меня стали выпадать волосы и ресницы – давали о себе знать последствия химиотерапии. У Эллы в старом телефоне сохранилось фото, на котором я запечатлён в таком виде. Стоять на сцене было тяжело, поэтому я пел, сидя на складном стульчике, который мне подарила Ирина Аллегрова. Из-за лекарств у меня долгое время был тремор руки, причём она тряслась так, что я не мог заснуть – приходилось класть на руку подушку и прижимать её головой или класть на руку небольшой мешок с песком. Перед концертом мне всегда делали укол, чтобы рука не дрожала.

Элла и Мама Марина жалели меня и уговаривали хотя бы на время воздержаться от выступлений, но я объяснял им, что не могу без сцены, что она меня лечит. Они и сами понимали, что мне нельзя без творчества, и я видел, что они горды тем, что за мной следят тысячи глаз. Но я чувствовал, что моё время проходит. Счастливые девяностые – время прекрасной и странной свободы, когда было возможно всё, когда всё могло получиться, когда всё уникальное было достойно внимания и находило себе место, – остались позади.

В пьяном угаре и мареве болезни я не заметил, как сменилась эпоха. На сцену пришли новые артисты – яркие, смелые, молодые. Но у них уже не было той счастливой наивности и самобытности, что были свойственны людям моего времени. Больно было это признавать, но я чувствовал, что мой яркий и уникальный имидж, мои песни и всё, что я считал своим, уходит в прошлое. Всё это стало просто никому не нужно. Я всё больше терял контакт с аудиторией. Не могу сказать, что мои слушатели отвернулись от меня, просто взаимодействие стало каким-то ровным, правильным. Мир вокруг словно медленно остывал, делая все яркие формы приблизительными и бледными. Кроме того, я сам постепенно терял форму – не соглашался на концерты, игнорировал интересные предложения, позволял себе выходки, о которых мне стыдно говорить на этих страницах. Люди стали понимать, что взаимодействовать со мной – не слишком надёжное дело, и всё реже обращались ко мне с предложениями. Скоро дошло до того, что меня уже практически никуда не приглашали. У меня началась бессонница, как потом оказалось, я не спал целую неделю.

К тому времени я переехал с Малых Каменщиков в новую квартиру на Ленинском проспекте. Это была моя первая несъёмная