Древний Рим в биографиях - Генрих Вильгельм Штоль

трудно, потому что со смерти тирана сиракусского Агафокла там не прекращаются народные волнения: города не имеют правителя и брошены на произвол необузданных демагогов». — «Это хорошо, — заметил Кинеас, — но сделается ли завоевание Сицилии пределом нашего господства?» Пирр сказал: «Все это будет для нас только прологом к более обширным предприятиям, потому что из Сицилии легко добраться до Африки и Карфагена и завладеть ими», — «Конечно, — сказал Кинеас, — а с такими средствами мы без труда снова завоюем себе Македонию, да и Грецию вдобавок. Но скажи мне, когда уже это все очутится в наших руках, что станем мы делать тогда?» — «Тогда, — отвечал Пирр смеясь, — тогда мы заживем в мире и спокойствии; круговая чаша будет ходить у нас каждый день, с утра до вечера будем мы собираться в дружеской компании, и веселью не будет конца». — «В таком случае, — заключил Кинеас эту беседу, — что же мешает нам теперь жить весело и спокойно, за круговой чашей, когда мы уже теперь без труда владеем всем тем, что ты хочешь еще приобрести ценой стольких опасностей и кровопролитий?»

Впрочем, эти мудрые слова не произвели действия на воинственного государя. Осенью 281 года он отправил в Тарент своего полководца Милона с 3 тысячами человек, которые расположились в тарентской крепости; сам же двинулся морем в начале следующего года со всей своей армией: 20 тысячами тяжеловооруженных воинов, 2 тысячами стрелков, 500 пращеносцев, 3 тысячами всадников и 20 слонами. Во время этого плавания ночью поднялась сильная буря, рассеявшая весь флот и уничтожившая часть кораблей. Судну, на котором находился царь, удалось благополучно приблизиться к берегу, но в последнюю минуту ветер изменился и погнал его в противоположную сторону. Пирр и его телохранители спрыгнули в воду и пустились вплавь, но из-за темноты и сильных волн смогли достичь берега только с рассветом.

По прибытии в Тарент Пирр нашел многое совсем не в таком положении, как ожидал. Из обещанных 350 тысяч солдат, над которыми ему предстояло принять начальство, не оказалось ни одного человека. Военная служба была тарентинцам совсем не по вкусу. Поэтому, когда уцелевшие корабли собрались в тарентинской гавани, Пирр стал собирать армию, причем потребовал в строй всех граждан Тарента, способных к военной службе. Такое распоряжение очень не понравилось изнеженным тарентинцам; им было гораздо приятнее проводить время на пирушках и в купальнях. Теперь многие из них находили, что они поступили бы благоразумнее, если бы помирились с Римом на выгодных для себя условиях. Услышав, что затеваются переговоры с Римом, Пирр поступил с Тарентом как с завоеванным городом. Он закрыл места общественных игр и прогулок, запретил народные собрания, пиршества и т. п., поставил у ворот стражу, для того чтобы никто не мог уйти из города и тем избавиться от военной службы. Рекрутский набор продолжался с неумолимой строгостью. «Ты только доставляй мне высоких и здоровых ребят, — говорил он вербовщику, — а уж храбрыми я их сумею сделать».

Между тем римское войско под предводительством консула Публия Валерия Левина двигалось по Лукании, опустошая все огнем и мечом. Пирр встретился с ним между Гераклеей и Пандозией, у реки Сириса. Римляне переправились через реку на глазах у неприятеля и начали сражение кавалерийской атакой. Пирр бился впереди своих всадников с удивительной храбростью, но и в рукопашной схватке не забывал общего плана и, лично появляясь то тут, то там, управлял битвой так обдуманно и хладнокровно, как будто смотрел на нее издали. В разгар сражения он под ним поразили копьем лошадь, и это заставило царя стать осторожнее. Он поменялся плащом и вооружением со своим телохранителем Мегак-лом, и так как в это время его конница стала отступать, то повел в дело пехоту. Семь раз греческая фаланга и римские легионы сшибались друг с другом, и все без окончательного результата. Но тут пал Мегакл, на котором было платье и вооружение Пирра. Весть, что царь убит, возбудила восторженное одушевление в римлянах и сильную панику в греках. Левин, уже совершенно уверенный в победе, бросил на неприятеля всю свою конницу. Но Пирр поскакал по рядам с обнаженной головой, протягивая солдатам руки и громко крича, чтобы они слышали и узнавали его голос.

Против римской конницы он двинул своих слонов. Этот маневр решил битву. Лошади римлян испугались гигантов. Пирр воспользовался смятением и послал в бой фессалийскую кавалерию, и римская армия была обращена в бегство. Если бы Гай Минуций, служивший первым гастатом[7] в четвертом легионе, не ранил одного из слонов, гнавшегося за бегущими, то от римского войска едва ли остался бы хоть один человек. Семь тысяч римлян остались мертвыми или ранеными на поле битвы, две тысячи попали в плен. Но и Пирр понес большие потери; четыре тысячи его храбрейших солдат и многие командиры были убиты. Римская храбрость вызвала в нем чувство глубокого удивления. Объезжая поле битвы и глядя на трупы, лежавшие целыми шеренгами, он воскликнул: «С такими солдатами я завоевал бы весь мир!»

Пирр отправил в Рим Кинеаса, поручив ему, под свежим впечатлением страшной битвы, предложить мир с условием, что римляне откажутся от господства над греческими городами и над самнитами, даунами, луканами и бретийцами. Тонкий, искусный дипломат употребил все свое умение, чтобы склонить римлян к принятию предложения своего государя, и большая часть сенаторов уже склонилась на его сторону, когда слепой старец Аппий Клавдий Цек, с которым мы уже прежде имели случай познакомиться, направил на надлежащий путь поколебавшиеся умы. Вследствие старости и слепоты он давно уже перестал заниматься государственными делами; но в эту решительную минуту велел перенести себя на носилках в сенат, где обсуждалось предложение Пирра.

«До сих пор, римляне, — сказал старик, — я скорбел о потере зрения; но теперь больно мне, что я не лишился также слуха и поэтому должен слышать ваши позорные речи и постановления, пятнающие римскую славу. Что же сталось с вашими былыми заявлениями, что если бы сам великий Александр пришел в Италию и померился силами с нами, в то время юношами, и нашими отцами, находившимися тогда еще в полном цвете сил, то он перестал бы считаться непобедимым и, напротив того, еще более возвеличил бы Рим своим бегством или смертью? То были, значит, одни хвастливые слова, если теперь вы же боитесь хаонийцев и молоссов, всегда бывших добычей македонян, дрожите перед каким-нибудь Пирром, который постоянно служил какому-либо из сподвижников Александра и теперь шляется по нашей стране не для того, чтобы помочь италийским грекам, но чтобы не попасть в руки