Бразилия. Страна будущего - Стефан Цвейг

в духе своей родины, и единственная война, которую ему приходится вести за время долгого правления, – борьба с Лопесом, агрессивным военным диктатором Парагвая, – завершается победой и полным примирением с соседним государством, при этом военные трофеи Педру II добровольно возвращает побежденным. Благодаря внешне благородной, но благоразумно бесцветной позиции императора, благодаря политической дальновидности барона Риу-Бранку, которому удается разрешать приграничные конфликты, используя суды и международные договоры, благодаря видимому росту благосостояния страны, которая вместо насильственного расширения границ стремится к внутренней консолидации, Бразилия за пятьдесят лет правления Педру II значительно повышает свой статус в мире.

Лишь одну проблему за все эти годы решить так и не удается, поскольку она напрямую касается главного жизненного нерва страны и требует радикального иссечения, которое чревато непредсказуемой потерей крови и ресурсов,– это проблема рабства. С самого начала и сельское хозяйство, и промышленность Бразилии были основаны исключительно на рабском труде, и в стране по-прежнему не хватает станков и свободных рабочих рук, чтобы заменить миллионы черных невольников. При этом – особенно после гражданской войны в Северной Америке – рабство превращается из социальной в моральную проблему, которая, явно или подспудно, давит на совесть всей нации. Формально с 1831 года – и даже с 1810-го, когда был заключен договор с Англией,– ввоз новых рабов запрещен, что по идее должно было положить конец работорговле; в 1870 году этот запрет дополняется законом о ventre livre[77], согласно которому свобода предоставляется каждому ребенку рабыни еще в материнской утробе. Благодаря этим двум положениям ликвидация рабства, по сути, становится вопросом времени, а не принципа, так как новым рабам взяться попросту неоткуда и по мере вымирания ныне живущих невольников в Бразилии вскоре должны остаться только свободные люди. В действительности же работорговцы и владельцы отдаленных плантаций не обращают на все эти законы ни малейшего внимания. Пятнадцать лет спустя после запрета работорговли, в 1846 году, в Бразилию ввезено пятьдесят тысяч негров, в 1847 году – не менее пятидесяти семи тысяч, в 1848 году – аж шестьдесят тысяч, и, поскольку могущественная клика торговцев «черной слоновой костью» пренебрегает всеми международными соглашениями, британское правительство даже вынуждено снаряжать канонерские лодки, чтобы перехватывать суда с запрещенным грузом. Год от года в обществе всё горячее обсуждается проблема рабства, всё сильнее становится давление либерального крыла, которое настаивает на том, чтобы одним махом покончить с «черным позором»; но в то же самое время еще более стремительными темпами нарастает сопротивление аграрных кругов, которые – небезосновательно – опасаются, что столь радикальная мера станет катастрофой для страны, экономика которой на девять десятых зиждется на рабском труде.

Для императора эта проблема принимает всё более личный характер. Как культурный человек, либерал и демократ, сентиментальная, хоть и по-габсбургски сдержанная натура, Педру II испытывает отвращение к рабству. Он ясно выражает всем, кто связан с этим постыдным бизнесом, свое неприятие, упорно отказываясь жаловать дворянские титулы или награды даже самому богатому человеку, если тот сколотил состояние на работорговле. Когда он едет в Европу к самым выдающимся гуманистам своего времени – к Пастеру, Шарко, Ламартину, Виктору Гюго, Вагнеру, Ницше – и стремится установить с ними дружеские связи, ему, как человеку культурному, крайне неловко представать перед этими людьми правителем единственного в мире государства, где людей по-прежнему бьют плетьми и клеймят. Однако он долгое время вынужден держать отвращение при себе и избегать любого вмешательства, уступая настояниям лучшего, мудрейшего советника – Риу-Бранку, который даже на смертном одре заклинает его: «Não perturbem a marcha do elemento servil»[78], в надежде решить проблему по-бразильски, то есть избегая радикальных мер. Экономические последствия настолько непредсказуемы, а ожесточенное противостояние аболиционистов и рабовладельцев так беспощадно, что удержать трон можно, лишь сохраняя баланс: перевес в ту или иную сторону грозит неминуемым крахом. Поэтому до 1884 года – более сорока лет – император старается свое мнение, негласно вполне известное, публично не высказывать. Однако его желание смыть это пятно позора постепенно нарастает; в 1885 году принимается промежуточный закон, который предусматривает освобождение всех рабов, достигших шестидесятилетнего возраста, – и это еще один мощный рывок вперед. Тем не менее период времени, необходимый для освобождения последнего бразильского раба, представляется слишком долгим для старого и уже больного человека, который хочет лично это событие пережить; так что Педру II, заручившись поддержкой своей дочери Изабел – наследницы престола, – всё откровеннее поддерживает партию аболиционистов. Наконец, 13 мая 1888 года подписан долгожданный закон, в котором прямо сказано, что отныне все рабы Бразилии свободны.

Старый император едва не разминулся с исполнением своей грандиозной мечты. В те дни, когда все города Бразилии ликуют, Педру II лежит в миланской гостинице и болеет так тяжело, что врачи опасаются за его жизнь. Еще в апреле он с обычным для себя прилежанием посещал музеи и беседовал с учеными в Италии; побывал в Помпеях, на Капри, во Флоренции и в Болонье, ходил по венецианской Академии, пристально разглядывая картины, а вечером в театре слушал Элеонору Дузе и принимал бразильского композитора Карлуса Гомеса. Но затем слег с тяжелым плевритом. Его лечат выписанный из Парижа Шарко и еще трое врачей, но император настолько плох, что его спешат соборовать. Однако лучше любых лекарств и средств на него действует весть об отмене рабства. Телеграмма придает ему новых сил, в Экс-ле-Бен и в Каннах он постепенно идет на поправку и уже спустя несколько месяцев задумывается о возвращении на родину.

В Рио-де-Жанейро старого седобородого монарха, который пятьдесят лет мирно и достойно управлял страной, встречают ликующие толпы. Однако шум на одной улице не отражает настроения целого народа. На самом деле решение рабского вопроса сеет еще большую смуту, чем прежняя борьба фракций, поскольку начинается экономический кризис, даже более тяжелый, чем ожидалось. Множество бывших рабов устремляются из сельской местности в города, аграрные предприятия, внезапно лишившись main d’œuvre[79], переживают нелегкие времена, а их владельцы чувствуют себя ограбленными, поскольку не получают никакого возмещения (а если получают, то самое мизерное) за потерю драгоценного актива – «черной слоновой кости». Политики, почувствовав резкую перемену ветра, мечутся, не понимая, куда он дует, а республиканские тенденции, которые после провозглашения независимости Северной Америки постоянно тлеют под спудом и в Бразилии, разгораются на внезапно открывшемся сквозняке. Протест не направлен против императора, чью добрую волю, порядочность и по-настоящему демократические взгляды уважают даже самые принципиальные республиканцы, но Педру II недостает одного, самого важного ресурса, необходимого для сохранения династии: у шестидесятипятилетнего государя нет