Бразилия. Страна будущего - Стефан Цвейг

ней задачу. Сахарный тростник – идеальный выбор для пока еще не организованной страны, поскольку разведение этой культуры требует минимальных навыков ручного труда и не нужно никакой специальной подготовки. Стоит посадить тростник в землю, и всходы не заставят себя ждать: стебли толщиной в два больших пальца тут же начнут стремиться ввысь – и так по шесть, а то и по десять раз за год. Когда тростник вырастает, из него самым простым и незамысловатым способом выжимают ценный сок. Для этого стебли помещают между двумя деревянными валиками; двое рабов – бык стоит слишком дорого – приводят в движение некое подобие колесного механизма. Благодаря его неустанному вращению валики сжимаются снова и снова, пока не выдавят из стебля последнюю унцию сиропа. Затем этот липкий белый сок варят и формуют в куски и сахарные головы; отходы производства также находят применение в хозяйстве: отжатые стебли используются как мезга, а листья сжигают и золой удобряют посевы. Впоследствии первоначальный примитивный способ производства многократно совершенствуется; со временем эти небольшие предприятия, engenhos, начинают размещать вдоль ручьев и рек, чтобы вместо человеческой силы использовать силу воды. Но во всех разновидностях производство сахара остается очень простым и при этом чрезвычайно прибыльным делом. Белый сахар, который изготавливают черные рабы, прессуя коричневые стебли с зелеными листьями, с поразительной быстротой превращается в тяжелое желтое золото. Европа, которая во время крестовых походов впервые соприкоснулась с утонченной и рафинированной восточной культурой, теперь испытывает неутолимую потребность, с одной стороны, в острых, душистых пряностях, а с другой – в сладостях и деликатесах. Разбогатев благодаря процветающей торговле, жители Старого Света уже не хотят довольствоваться по-спартански скудной, однообразной пищей и жаждут более изысканных, более тонких гастрономических удовольствий. Тусклой приторности, которую дает мед, им уже недостаточно. Впервые попробовав новый сильный подсластитель, сахар, они с детской настойчивостью требуют всё больше и больше этого лукуллова лакомства. И поскольку пройдет еще три столетия, прежде чем Европа в эпоху континентальных блокад научится получать сахар из родной свеклы, вожделенную сласть везут из экзотических стран, и купцы, уверенные в растущем спросе, готовы заплатить за эту роскошь любую цену. В мгновение ока Бразилия становится важным игроком на мировом рынке. Поскольку примитивное производство почти не требует вложений, земля не стоит ни гроша, всё, что на ней растет, тоже достается даром, а рабы в engenhos – самые дешевые из всех тягловых животных, прибыль стремительно увеличивается и сахарный тростник приносит Бразилии – а точнее, Португалии – колоссальный доход. Производство день ото дня ширится и растет; на протяжении трех столетий ничто не может пошатнуть главенство Бразилии в этой области и ее торговую монополию; объемы экспорта достигают таких масштабов, что в некоторые годы страна экспортирует сахар на три миллиона британских фунтов, то есть на сумму, превышающую весь совокупный экспорт Англии того времени. Только к концу XVIII века прибыль начинает снижаться, так как из-за перепроизводства цена сладкого «белого золота» падает. Как и в случае со всеми прочими колониальными товарами – перцем, чаем, каучуком, – то, что изначально стоило дорого в силу эксклюзивности, в результате избыточного производства становится обыденностью и ширпотребом. Появление свекловичного сахара наносит сложившейся системе последний, сокрушительный удар; но в экономической истории Бразилии «фаза» сахара уже блестяще выполнила свою задачу, и, когда отрасль приходит в упадок, это уже никак не может повредить перестроившейся под другие товары экономике. Благодаря одному хилому стебельку, который первые колонисты привезли из Старого Света, Бразилия три столетия жила припеваючи и достаточно окрепла, чтобы дальше развиваться без этой опоры.

Вскоре к первому экспортному продукту добавляется второй, в некотором роде похожий на предыдущий, поскольку он также служит новому пороку европейцев, в этом случае – курению. Это табак. Еще Колумб заметил, что туземцы что-то курят, а другие мореплаватели привезли эту диковинную привычку на родину. Поначалу европейцам кажется, что жевать, курить и нюхать какую-то бурую траву – обычай варварский. Матросов, которые чавкают, гоняя во рту толстые комья, и сплевывают сквозь зубы грязный коричневый сок, высмеивают и презирают. Тех немногих любителей, которые пускают дым из глиняных трубок, держат за дураков, а в порядочном обществе, особенно при дворе, курение строго-настрого запрещено. Выходит так, что европейцы приобщаются к табаку не ради удовольствия и не в погоне за модой, а из-за страха. В ужасные времена, когда массовые эпидемии охватывают и выкашивают один европейский город за другим, люди, еще ничего не знающие о бациллах, надеются, что постоянное курение защитит их от заражения, так как один яд нейтрализует другой. А когда эпидемии и вместе с ними страх остаются в прошлом, происходит то же самое, что произошло с коньяком, который раньше пили лишь в небольших дозах как лекарство: люди уже привыкли к табаку и он превращается в такую же насущную необходимость, как еда и питье. С каждым годом Европа потребляет всё больше табака, и Бразилия становится крупнейшим поставщиком, удовлетворяющим гигантский спрос: табак здесь дикорастущий, и его листья считаются лучшими по качеству. Табак, как и его собрат, сахар, не требует кропотливого ухода и долгого выращивания. Срывай себе листья с куста, который прекрасно растет сам собой, высушивай, скручивай – и то, что досталось почти даром, при погрузке на корабль превращается в ценный товар.

Сахар, табак и в меньшей степени шоколад – третий объект вожделения новомодного европейского сибаритства – вот три столпа, на которых держится экономика Бразилии вплоть до XVIII века. Когда Европа осваивает прядение хлопка, к ним добавляется еще один, четвертый собрат – algodão. Хлопчатник – исконно американское растение, он издавна рос в лесах Амазонки и в других провинциях, однако бразильские аборигены, в отличие от ацтеков и перуанцев с их более развитой культурой, не умели получать из него пряжу. Во время войны они насаживали хлопковые комочки на стрелы, чтобы поджигать поселения противника, а в Мараньяне – забавно – хлопок использовался в качестве платежного средства. В Европе поначалу еще меньше понимают, что с ним делать; хотя Колумб привозит в Испанию несколько пушистых белых комочков, никому и в голову не может прийти, как много они будут значить для текстильного производства в будущем. В Бразилии же иезуиты, вероятно ознакомившись с отчетами из Мексики, уже в 1549 году узнают, как использовать хлопок, и учат туземцев, живущих в их aldeias, его прясть. Однако оптовая торговля хлопком набирает обороты лишь после изобретения прядильных машин (1770–1773), с которых начинается так называемая промышленная революция. С конца XVIII века Англия, в чьей текстильной