Бразилия. Страна будущего - Стефан Цвейг

отрасли, имеющей мировое значение, заняты более миллиона человек, требует для своего производства всё больше сырья и предлагает всё более высокие цены. Как следствие, хлопок, который ранее рос как придется в бразильских лесах, начинает засеваться систематически. Уже в начале XIX века algodão составляет почти половину всего бразильского экспорта и спасает внешнеторговый баланс страны: резкое падение цен на сахар компенсируется растущим вывозом хлопка – очередной пример своевременного и крайне удачного перепрофилирования, которое типично для экономической истории Бразилии.

Все эти товары – сахар, табак, какао и хлопок – поставляются только в виде сырья, не подвергаясь никакой переработке на родине; пройдет еще немало времени, прежде чем Бразилия достигнет такой степени свободы и зрелости, что сможет организовать и оборудовать собственные перерабатывающие предприятия. Пока что ее роль сводится к посадке, сбору урожая и отгрузке так называемых колониальных товаров – то есть к примитивным процессам, для выполнения которых достаточно только рук. Правда, рук нужно много, и желательно, чтобы они обходились дешево. Поэтому люди становятся самым необходимым сырьевым ресурсом, который эта богатая всеми другими ресурсами страна вынуждена ввозить, причем объемы ввоза постоянно растут; в этом заключается, возможно, главный парадокс ее экономической истории: в любой период Бразилии не хватает главной движущей силы, которую приходится импортировать. В стародавние времена это рабочие руки, в XIX веке – уголь, в XX-м – бензин. Логично, что в первые годы колонисты надеются получить эту движущую силу максимально дешево. Сначала они пытаются поработить местных жителей; но, поскольку те из-за хрупкого сложения оказываются не приспособлены к тяжкому труду, а иезуиты постоянно напоминают о королевских указах по защите коренного населения, с 1549 года начинается массовый ввоз «черной слоновой кости» – рабов из Африки. Tumbeiros[83] – так называют эти ужасные корабли, куда битком набивают закованных в цепи людей, половина из которых за время плавания погибает,– каждый месяц, а потом и каждую неделю доставляют новые и новые партии живого сырья. За три столетия в Бразилии оседает не менее трех миллионов рабов из тех десяти, которых насильно переселяют на новый континент из разоренной и опустошенной Африки; точные цифры (по некоторым оценкам, они могут достигать четырех с половиной миллионов) восстановить уже нельзя, поскольку в 1890 году Руй Барбоза[84] из лучших, как ему кажется, побуждений, желая вырвать эту позорную страницу из истории молодой республики, отдает приказ сжечь все архивные документы, касающиеся ввоза рабов.

Долгое время работорговля в Бразилии считается, может, и не особо уважаемым, зато весьма прибыльным бизнесом; финансируемая из Лондона и Лиссабона, она гарантирует перевозчикам и продавцам стабильную прибыль благодаря постоянно растущему спросу. На первый взгляд кажется, что раб-африканец, за которого на рабовладельческом рынке в Баие просят в среднем от пятидесяти до трехсот мильрейсов, стоит дорого по сравнению с местными рабами, цена за которых колеблется от четырех до семидесяти мильрейсов.

Однако цена крепких сенегальских или гвинейских рабов должна покрывать расходы на транспортировку, компенсировать убытки, понесенные за время плавания, когда пришедший в негодность товар сбрасывается в море, учитывать огромные барыши охотников за рабами, торговцев и капитанов, а также пошлину в три тысячи пятьсот реалов (от трех до трех с половиной мильрейсов), которую христианнейший король Португалии не гнушается взимать за каждого раба на alfandega, таможне, наживаясь на этом сомнительном бизнесе. Несмотря на высокую цену, для плантатора приобретение рабов – такая же насущная хозяйственная необходимость, как покупка мотыги и плуга. Сильный негр, особенно если время от времени его как следует пороть, может работать по двенадцать часов кряду и при этом не получать никакой платы. Кроме того, покупка раба – не разовое капиталовложение, а долгосрочная инвестиция, так как в недолгие часы досуга раб сам приумножает состояние хозяина, плодя детей, которые становятся новыми рабами по умолчанию, то есть уже достаются даром; пара негров, приобретенная в XVI веке, за два или три столетия превращается в целый невольничий клан, который достается в наследство потомкам плантатора. Рабы – это движущая сила, которая необходима для процветания больших фазенд; а поскольку сама земля в этой огромной стране почти ничего не стоит, богатство плантатора определяется числом рабов, подобно тому, как в феодальной России богатство помещиков измерялось по числу «душ», которыми те владели. До второй половины XIX века именно рабы, количество которых постоянно прирастает, остаются основой экономики Бразилии. На их плечах лежит всё бремя колониального производства, а португальцы лишь выполняют функцию чиновников, надзирателей и предпринимателей, чья задача – контролировать и регулировать эту рабочую машину, приводимую в движение миллионами черных рук.

Это резкое разделение на черное и белое, на господ и рабов в основе своей рискованно, и без компенсирующего эффекта внутренней колонизации оно неизбежно оказывало бы на нацию разлагающий эффект. Тем более что огромной стране и так недостает статического равновесия: с самого начала, почти два столетия, вся ее деятельная сила, весь приток людей и свежей крови устремлены на север. В ту эпоху тропическая зона Бразилии, ныне переживающая упадок, представляется миру настоящей сокровищницей; именно там концентрируется ее экономическая мощь до тех пор, пока Европа не удовлетворит первую жгучую потребность в колониальных товарах. Баия, Ресифи, Олинда, Пернамбуку из обычных перевалочных пунктов вырастают в настоящие города и отстраивают соборы и дворцы в то время, когда во внутренней части страны только появляются скромные хижины и деревянные церкви. Здесь постоянно бросают якорь и берут грузы европейские суда, сюда непрерывно завозится черное сырье – рабы, здесь упаковывается и отправляется за океан девять десятых всех колониальных товаров, здесь возникают первые учреждения, а вокруг этих тропических городов, в силу удобства транспортировки, располагаются богатейшие engenhos и плантации. Если европеец в 1600, в 1650, да даже, по сути, в 1700 году произносит слово «Бразилия», он имеет в виду не что иное, как север страны, а именно – полоску побережья с самыми известными портовыми городами, откуда везут сахар, какао, табак и где процветают торговля и бизнес. Никто из европейцев, даже сам король Португалии, в то время не догадывается, что в глубине страны – скрытое от любопытных глаз мореплавателей и купцов высокими горными хребтами – происходит, возможно, менее коммерчески выгодное, но несопоставимо более здоровое развитие. Освоение страны ее коренными жителями – величайшее достижение иезуитов, претворявших свой план в жизнь с планомерной, упрямой тщательностью. Заглядывая на столетия вперед, гораздо дальше, чем королевские сборщики податей и жадные торговцы, которых интересует только быстрая прибыль, они ясно понимали, что в долгосрочной перспективе экономический фундамент нации не