Бразилия. Страна будущего - Стефан Цвейг

прикосновение с почти невероятной отдачей. Подумать только, сколько трудов, мучений, ухищрений и хлопот нужно европейскому земледельцу, чтобы возделать сад или поле и вырастить цветы или плоды; в Бразилии же человек имеет дело с природой, которую, напротив, приходится укрощать, чтобы та не разбушевалась сверх меры. Здесь любую поросль нужно не удобрять, а усмирять, иначе она своим буйством задушит человеческие насаждения. Здесь сами по себе, не требуя ухода, рвутся ввысь деревья и кустарники, которые кормят большую часть населения: банан, манго, маниок, ананас. Каждое новое растение, каждая привезенная с другого конца света культура мгновенно приживается в этой девственной почве и начинает плодоносить с невиданной силой.

Эта безудержность и решительность, эта, если можно так выразиться, щедрость, с которой здешняя земля отзывается на любой затеваемый людьми эксперимент, парадоксальным образом не раз ставила под угрозу бразильскую экономику; один кризис перепроизводства следовал за другим – по той лишь причине, что всё здесь получается слишком быстро и легко. Снова и снова – в последний раз уже в XX веке, когда мешки с кофе топили в море, – Бразилия, начав что-то производить, вынуждена сама себя обуздывать, чтобы не производить слишком много. Поэтому ее экономическая история полна неожиданных поворотов и, возможно, даже драматичнее истории политической. Обычно хозяйственный профиль страны четко очерчен с самого начала: каждое государство словно играет на одном определенном инструменте и ритм на протяжении веков существенно не меняется. Одна страна разбивает сады, другая рубит лес и добывает руду, третья занимается животноводством. Масштабы производства могут колебаться, переживая ситуативные подъемы и спады, но общее направление остается прежним. Бразилия же – страна постоянных перемен и крутых виражей. В сущности, каждое столетие порождало уникальный экономический расклад, и каждый акт этой драмы имел название: золото, сахар, кофе, каучук, древесина. Каждые сто, а то и пятьдесят лет Бразилия преподносила миру сюрпризы, раскрывая всё новые и новые аспекты своего богатства.

В самом начале, в XVI веке, была древесина – то самое pau-brasil[81], которое определило экономическую специализацию страны и навеки дало ей имя. Когда корабли впервые причалили к этим берегам, европейцев ждало большое разочарование. Здесь нечего было взять, нечем было поживиться; Бразилия не могла предложить им ничего, кроме природы, которую человек еще не взял в узду. «Nem oiro, nem prata»[82] – этой краткой формулировки из первого отчета о найденной земле хватило, чтобы свести ее коммерческую ценность к нулю. У туземцев, которые с любопытством глазели на удивительных белых существ в одеждах, отбирать было нечего, потому что сами они не имели ничего, кроме кожи да волос. В отличие от Перу или Мексики, в Бразилии не было развитой национальной культуры: здесь не ткали из нитей полотна, не добывали из земных недр руду и не ковали из нее украшения и оружие. Голые каннибалы Terra de Santa Cruz не достигли даже самой примитивной ступени цивилизации: не умели ни обрабатывать землю, ни разводить скот, ни строить жилища. Они собирали и съедали всё, что находили на деревьях и в воде, а как только еда в одной местности кончалась, шли дальше. У кого ничего нет, с того и взять нечего; разочарованные моряки возвращались на родину с пустыми руками, поскольку даже люди здесь не представляли ценности как товар: когда их ловили и обращали в рабство, они выдерживали под плетьми пару недель, а потом падали замертво.

Единственное, что европейцы привезли на родину из первой экспедиции, были разнообразные диковинки: проворные обезьянки и великолепные разноцветные попугаи, которых знатные дамы охотно покупали и держали в клетках. Именно эти экзотические пернатые дали стране ее другое название – Terra dos Papagaios. Лишь в ходе второй экспедиции был обнаружен готовый продукт, ради которого стоило тащиться в такую даль, – красное дерево. Это дерево назвали «бразил» (от brasa – жар, тлеющий уголек), потому что его срез имел красноватый отлив; само по себе оно представляло для покупателей мало интереса, но использовалось в качестве красителя и, поскольку других красителей еще не знали, было весьма востребовано, как и любой другой экзотический товар.

Самостоятельно наладить регулярный экспорт pau-brasil португальское правительство не может: у него слишком много дел. Вся его военно-морская мощь брошена на разграбление сокровищниц индийских правителей, и монополия на древесину представляется на этом фоне делом слишком мелким и в то же время хлопотным. Однако подобная торговля способна приносить прибыль. За квинтал цветной древесины, который в Лиссабоне с учетом всех накладных расходов и рисков стоит полдуката, на рынках Франции или Голландии можно выручить два с половиной – три дуката. Но корона нуждается в быстрых деньгах для воплощения более солидных и амбициозных замыслов, поэтому предпочитает за наличный расчет отдать монополию на древесину одному из богатейших cristãos novos – Фернанду ди Норонье, который вместе с такими же беглыми братьями по вере организует торговлю в Пернамбуку. Однако и под его руководством обороты остаются небольшими: они не могут стимулировать массовую колонизацию и создание крупных факторий. Одного только красителя мало, чтобы запустить процесс заселения этой далекой земли. Если Бразилия хочет стать на мировом рынке крупным игроком, необходимо найти другую, более доходную статью сбыта и переключиться с pau-brasil на что-то ходовое и насущное.

Но такого товара в Бразилии – а точнее, на той узкой полоске побережья, которую колонисты успели освоить, – пока нет. Чтобы эта земля стала плодоносной для европейской экономики, сначала Европа должна ее оплодотворить. Всё, что взойдет и расцветет на здешней благодатной почве, будь то сельскохозяйственные культуры или любая другая продукция, нужно сначала привезти и посадить, и для этого необходим удобритель особого рода – человек. С самых первых дней именно человек – колонист, поселенец – выступает для Бразилии как живительное, плодотворное начало, как самая необходимая из всех необходимостей. Прежде чем Бразилия что-то даст европейцам, они сами должны это ввезти и внедрить. Зато всё в нее вложенное – как силы, так и семена – новая земля потом вернет Старому Свету с тысячекратной прибавкой. В то время как к восточным странам, изобилующим сокровищами, которые можно отнимать, забирать и присваивать, Португалия относится как к объекту завоевания, эта еще совершенно не организованная земля с самого начала ставит перед метрополией другую задачу – заселения и инвестирования.

В порядке эксперимента по посеву и взращиванию в Бразилии чужеземной культуры португальцы привозят из Кабо-Верде сахарный тростник. И этот самый первый опыт с ходу оказывается удачным – бразильская природа всегда с лихвой перевыполняет любую поставленную перед