Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков - Фил Найт

чтобы рассказать, кто надевал Tiger на школьных соревнованиях и какое место этот человек занял. Он сообщал, что хочет расширить территорию своих продаж за пределы Калифорнии и думает о том, чтобы включить в свою сферу Аризону и, возможно, Нью-Мексико. В очередном письме он предлагал открыть розничный магазин в Лос-Анджелесе. «Хочу разместить рекламу кроссовок в спортивных журналах, что ты об этом думаешь?» – гласило очередное послание.

Он написал, что разместил рекламу в тех журналах и отклик был хорошим. Он написал мне письмо, чтобы спросить, почему я не отвечаю на его предыдущие письма. Он писал, что нуждается в ободрении. Он писал, чтобы пожаловаться, что я не ответил на его просьбу об ободрении.

Я всегда считал себя ответственным корреспондентом (я послал бессчетное число писем и открыток домой во время своего путешествия вокруг света. Я преданно писал Саре). И я постоянно собирался ответить на письма Джонсона. Но как только я был готов ответить на одно, уже приходило следующее. Что-то в этом потоке корреспонденции останавливало меня. Его нужда в ободрении расхолаживала меня ободрять его.

Много ночей просидел я перед черной печатной машинкой Royal в своем подвальном офисе, вставляя лист бумаги и печатая первую фразу: «Дорогой Джефф». После чего я вынимал лист. Я не знал, с чего начать, на какой из его 50 вопросов ответить первым. Я вставал из-за стола и отвлекался на другие дела, а следующим утром меня уже ждало следующее письмо от Джеффа. Или два письма. Вскоре у меня уже было три неотвеченных письма и море страданий по поводу отсутствия у меня писательского энтузиазма.

Я попросил Дженни разобраться с «делом Джонсона». «Без проблем», – сказала она. Спустя месяц она в раздражении швырнула мне папку. «Ты мне недостаточно платишь для этого», – заявила сестренка.

В какой-то момент я догадался перестать прочитывать письма Джонсона до конца. Но, просматривая их, я узнал, что он продает Tiger в свободное время и на выходных, и что он решил не отказываться от своей основной работы, сохраняя место социального работника в округе Лос-Анджелес. Я как-то до сих пор не мог уложить все это в голове. Джонсон никогда не казался мне общительным человеком. На самом деле он всегда напоминал мизантропа. И это была черта, которая мне в нем нравилась.

В апреле 1965 года он написал, что уволился. Он всегда ненавидел эту работу, писал мне Джонсон, но последней каплей стала больная женщина в долине Сан-Фернандо. Он должен был поехать проведать ее, потому что она грозила убить себя в тот день. Но Джефф позвонил ей сначала – чтобы спросить, «правда ли она собирается самоубиться именно сегодня». Если так, то он не будет тратить время и бензин, чтобы тащиться в долину.

Женщина и начальство Джонсона довольно негативно отнеслись к его поведению. Они усмотрели в нем признак того, что Джеффу было наплевать на клиента. Джонсон с ними согласился. Ему было наплевать, и в тот момент, написал он мне, он вдруг понял самого себя и свое предназначение. Его призванием не была работа в социальной службе. Он не был послан на Землю, чтобы решать людские проблемы. Он предпочитал сосредоточиться на их ногах – он хотел обувать людей.

В глубине души Джонсон верил, что бегуны избраны Богом. Он читал, что правильно выполняемый бег, с правильным настроем и в правильной форме, – это не что иное, как мистическое упражнение, сродни медитации или молитве. И Джефф чувствовал себя призванным помочь бегунам достичь их нирваны. Я провел в окружении бегунов большую часть жизни, но такого божественного романтизма не встречал еще никогда.

Даже наш беговой жрец, Бауэрман, не был столь жертвенно предан спорту, как Сотрудник Blue Ribbon Номер Два.

На самом деле в 1965-м бег даже за спорт не считали. Он не был популярен, он не был непопулярен – он просто был. Выйти на трехмильную пробежку – такое делали всякие чудики – в основном для того, чтобы выпустить свою излишнюю энергию. Бег для удовольствия, бег для упражнения, бег для настроения, бег для того, чтобы жить лучше и дольше, – про такое тогда еще и не слышал никто.

Люди часто обижали бегунов. Водители останавливали свои машины, сигналили и кричали: «Купи себе лошадь!», а то и бросали бегущему человеку в голову банку из-под содовой или другой мусор. Вот в Джонсона, например, постоянно летели жестянки из-под Pepsi.

Ему хотелось изменить это все. Все неправедное отношение мира к бегущим людям. Ему хотелось помочь всем бегунам, вывести их из тени, объединить в сообщество. Так что, может быть, социальная работа все же была его призванием. Просто общаться он хотел исключительно с бегунами.

Вдобавок ко всему Джонсон хотел сделать продажи кроссовок основным источником заработка, что в 1965 году было практически невозможно. Во мне, в компании Blue Ribbon, он разглядел потенциал для этого.

Я делал все, чтобы остудить его пыл в этом отношении. Помимо того, что я не отвечал на письма, я еще и никогда не звонил и не приглашал его в Орегон. И я не упускал возможности сказать ему неприкрытую горькую правду.

В одном из своих редких ответных писем я написал ему прямо: «Хотя мы хорошо растем, я все еще должен Национальному Банку Орегона 11 000 долларов… Мы работаем в минус».

Он немедленно отреагировал вопросом, может ли он работать на меня полный рабочий день. «Я хочу зарабатывать на жизнь продажей Tiger, и к тому же у меня появится возможность делать что-то еще – бегать, учиться, уж не говоря о том, чтобы быть самому себе боссом».

Я не мог этому поверить. Говорю же человеку, что Blue Ribbon тонет, как «Титаник», а он отвечает тем, что выпрашивает на этом корабле каюту в первом классе!

Ну ладно, подумал я, если уж мы потонем, то вместе будет это сделать веселее.

Таким образом, в конце лета 1965 года я принял предложение Джонсона и сделал его первым сотрудником Blue Ribbon, вышедшим на полный рабочий день. О зарплате мы договорились по почте. В качестве соцработника он получал 460 долларов в месяц, но он убеждал меня, что может жить на 400. Я согласился. Это было для меня большой суммой, но Джонсон пылал энтузиазмом или был уж совсем безумным. А Blue Ribbon дышала на ладан – так или иначе, думал я, все это скоро кончится.

Как обычно, там, где мой внутренний бухгалтер видел риск, там же мой