Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков - Фил Найт

Сколько раз мне грезилось в сладких снах, как я советую Уоллесу засунуть себе куда-нибудь этот собственный капитал, закрываю счет и перевожу свой бизнес в другой банк! Но в 1965 году у меня таких вариантов не было. Первый Национальный банк был единственным кредитным учреждением в городе, где я мог обслуживаться, и Уоллес об этом прекрасно знал. Орегон был меньше, чем сейчас, и в этом штате было всего два банка, Первый Национальный и Банк США. Последний мне уже отказал в кредите. Если со мной отказался бы работать и первый, компании пришел бы конец. (Это сегодня можно жить в одном штате, а вести банковские дела в другом, но в те дни банковские правила были намного строже.)

Также не было тогда и такой вещи, как венчурный капитал. Начинающий предприниматель мог обратиться за деньгами всего в несколько мест, и эти места охранялись ненавидящими риск сторожами, с воображением клюшки для гольфа. Другими словами, банкирами. Уоллес в этой системе был правилом, а не исключением. Чтобы еще больше «облегчить» мою жизнь, Onitsuka всегда запаздывала с поставками, что значило меньше времени на продажу товара, и меньше времени на то, чтобы закрыть мой кредит.

Когда я жаловался в компанию-поставщик на задержку товара, из Onitsuka не отвечали. Когда ответ наконец приходил, они не понимали, почему я так нервничаю. Снова и снова я отправлял им телексы, описывая в подробностях последнюю поставку, а в ответ я обычно получал сообщение, просто убивающее своей тупостью. Подождите еще несколько дней – неизменно писали мне. Это было примерно как набирать номер экстренной помощи 911 и слышать, как на другом конце провода в ответ на твой крик зевают.

Со всеми этими проблемами я уж было решил, что пора все бросать и идти наниматься на работу, чтобы, когда вся эта история с Blue Ribbon рухнет, она не похоронила и меня самого под собой.

То есть в тот момент, когда Джонсон полностью посвятил себя Blue Ribbon, я решил выйти из игры. К тому моменту я полностью сдал экзамен и получил сертификат аудитора. И направил по почте свое резюме в несколько местных компаний, прошел собеседование в трех или четырех, и Price Waterhouse нанял меня на работу.

Нравилось мне это или не очень, но теперь я официально стал честно трудящимся за копейку счетоводом. В возвратах налогов за тот год я не указывал в качестве деятельности ни самозанятость, ни свой бизнес, ни себя как предпринимателя. Согласно этим бумагам я был Фил Найт, бухгалтер.

В принципе я не возражал. Большую часть моей зарплаты я переводил на банковский счет Blue Ribbon, поддерживая свой капитал и умножая баланс наличных своей компании. Портлендский офис Price Waterhouse был фирмой средних размеров. В штате было 30 бухгалтеров и, по сравнению с предыдущей конторой, где нас было четверо, мне здесь нравилось больше.

Обязанности аудитора в этой компании также подходили мне больше. У Price Waterhouse было много клиентов, стартапов и компаний, которые продавали что-то интересное – пиломатериалы, воду, энергию, еду. Проводя аудит этих компаний, закапываясь в самое их нутро, разбирая их по частям и собирая обратно, я также изучал, как они выживали или умирали. Как они продавали товар или как им это не удавалось.

Как они попадали в неприятности и как из них выпутывались. Я вел прилежные записи о том, что заставляло компании работать, а что приводило их к краху. Снова и снова я понимал, что маленький собственный капитал был главной причиной провалов.

Бухгалтеры работали в командах. И команду лучших возглавлял Делберт Джей Хейс, лучший бухгалтер в конторе и обладатель самого вспыльчивого характера.

Рост шесть футов два дюйма, вес 300 фунтов, большая часть из которых была, словно сосиска, затянута в очень недорогой полиэстеровый костюм. Хейс являл собой великий талант, великую смекалку и страсть – и великий аппетит. Ничто не доставляло ему большего удовольствия, чем опустошать упаковки с едой и напитками, параллельно изучая чей-нибудь отчет.

Я встречал бухгалтеров, которые хорошо разбирались в своем деле, которые были способными, но Хейс был просто рожден для работы с цифрами. В колонках, где другие видели лишь бесконечные ряды четверок, девяток и двоек, он мог разглядеть элементы первозданной красоты. Он смотрел на цифры, как поэт глядит на облака, а геолог – на камни. Он мог бы петь ими рапсодии и рисовать числами картины.

И предсказывать по ним будущее. День за днем я наблюдал то, что всегда казалось мне невозможным. Хейс сделал бухгалтерию видом искусства. Что делало из него, из меня, из нас всех художников.

Это была прекрасная мысль, облагораживающая идея, которая сама по себе никогда не пришла бы мне в голову. На уровне интеллекта я всегда понимал, что цифры обладают своей красотой. На каком-то уровне я осознавал, что цифры представляют секретный код, что за каждым рядом цифр лежат эфирные тела Платона. Занятия по бухгалтерии подвигли меня на подобные размышления.

Со спортом было аналогично. Гоночный трек заставляет тебя очень уважать цифры, потому что на нем ты из себя представляешь то, что о тебе говорят твои цифры, ни больше ни меньше. Если я показывал плохой результат в забеге, на то могли быть разные причины – травма, усталость, разбитое сердце, – но никому не было до них дела. В конце концов все помнили только мои цифры – время, за которое я пробежал дистанцию. Я жил этой реальностью, но лишь Хейс-художник заставил меня почувствовать ее.

Однако в какой-то момент я начал опасаться, что Хейс – это трагический художник, саморазрушитель, ван-гоговский тип. Он вызывал неприязнь у коллег по фирме каждый день, неопрятно одеваясь, страшно сутулясь, да и поведение у него было ужасным. Также у него был целый набор фобий – боязнь высоты, змей, жуков, замкнутых пространств, – что еще больше отталкивало от него сослуживцев и начальство.

Но его главной проблемой было питание. Команда топов Price Waterhouse уже давно предложила бы Хейсу стать партнером, но фирма просто не могла закрыть глаза на его вес. Боссы не собирались терпеть 300-фунтового партнера. Вполне вероятно, что этот неприятный факт заставлял и Хейса еще больше налегать на еду. Но что бы ни было тому причиной, ел он и вправду очень много.

Под конец дня он рассказывал бесконечные истории младшим бухгалтерам. Он говорил без остановки, и за это некоторые коллеги прозвали его Дядюшкой Ремусом. Но не я. Мне не было скучно