Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков - Фил Найт

На какое-то время я перестал думать о Джонсоне. Возникли проблемы посерьезнее – с банком.

После того как я взял у банка в кредит 8 тысяч долларов в первый год, я заявил о потребности в займе на 16 тысяч долларов на второй. И, как считал мой банкир, это был тревожный тренд.

– 100-процентное увеличение продаж вызывает у вас тревогу? – спросил я.

– Вы растете слишком быстро для вашего собственного капитала, – ответил он.

– Как такая маленькая компания может расти слишком быстро? Если она растет слишком быстро, то и капитал ее растет, – возразил я.

– В данном случае ваш размер не важен, принцип для всех одинаков, – сказал банкир. – Рост вашего баланса опасен.

– Жизнь – это рост, – сказал я. – Бизнес – это рост. Ты растешь или умираешь.

– Мы смотрим на такой рост иначе.

– Это все равно что просить бегуна во время гонки не бежать слишком быстро, – возмутился я.

– Вы сравниваете апельсины с яблоками, – был ответ.

В голове у тебя яблоки с апельсинами, хотелось мне ответить. Для меня это было элементарно. Растущие продажи, плюс прибыльность, плюс постоянно растущий капитал делают компанию более ценной. В те дни, однако, коммерческие банки отличались от инвестиционных. Они близоруко фокусировались лишь на кассовом балансе. Они не хотели, чтобы ты когда-нибудь перерос свой текущий баланс.

Снова и снова я старался мягко объяснить принципы обувного бизнеса своему банкиру.

Если я не буду продолжать расти, говорил я, то не смогу убедить Онитсуку в том, что я лучший продавец его обуви на Западе. Если я не смогу его убедить, то компания найдет другого парня на мое место. И это если мы даже не берем во внимание битву с таким монстром, как Adidas.

Мой банкир был непреклонен. Он не был подобен богине Афине, и у него не горели глаза в предвкушении великолепной сделки. «Мистер Найт, – повторял он снова и снова, – вам нужно замедлиться. У вас недостаточный собственный капитал для такого активного роста».

Собственный капитал компании. Как я уже ненавидел это слово. Мой банкир повторял его столь часто, что оно превратилось в навязчивую мелодию в моей голове. Капитал – я слышал это, когда чистил зубы утром. Капитал – слышал я, взбивая подушку вечером. Капитал – я достиг той точки, когда отказывался даже произносить этот термин вслух, потому что это не было уже настоящим словом. Оно превратилось в бюрократический жаргон, эвфемизм холодных наличных, которых у меня не было. Намеренно. Любой доллар, который не был приколочен гвоздями к полу, я немедленно отправлял назад в бизнес. Почему такая спешка?

Иметь правильный оборотный баланс, сидя на месте и ничего не делая, не имело для меня смысла. Конечно, то, что советовал мне банк, было осмотрительно, традиционно, разумно. Однако обочины дороги бизнеса были тут и там усеяны останками осмотрительных, традиционных, разумных предпринимателей. Я же хотел держать ногу крепко прижатой к педали газа. Я жаждал победы!

Каким-то образом, выдерживая встречу за встречей, я придерживал свой язык. Все, что советовал мне банкир, я безоговорочно принимал. Не спорил. А затем делал все по-своему.

Я делал новый заказ в Onitsuka, вдвое превышающий предыдущий, и приходил в банк с видом голубоглазой невинности, прося еще одно гарантийное письмо, чтобы оплатить заказ. Мой банкир всегда был в шоке. И спрашивал с негодованием – СКОЛЬКО вы хотите? А я всегда притворялся, что меня лишь удивляет его удивление. Я говорил ему, что я думал, что вы увидите всю мудрость… Я всячески льстил, уговаривал, торговался, и в итоге он одобрял мой кредит.

После того как я распродавал партию и закрывал заем, то возвращался снова, с тем же самым делом. Набирал суперзаказ в Onitsuka, в два раза превышающий объем предыдущего, шел в банк в своем лучшем костюме и делал ангельское лицо. И выторговывал деньги.

Моего банкира звали Гарри Уайт. Ему было около 50 лет, вид он имел по-отечески добродушный, а голос его напоминал горсть гравия, брошенную в блендер. Создавалось впечатление, что он не очень-то хотел быть банкиром, а уж особенно – не хотел быть моим клиентским менеджером. Он получил меня в наследство, и его особо не спрашивали, нравлюсь ли ему я и моя компания.

Моим первым банкиром был Кен Карри, но, когда отец отказался быть моим гарантом, Карри позвонил ему и спросил напрямую.

– Между нами, Билл, если компания твоего парня прогорит – ты же все равно его прикроешь, правда?

– Упаси Боже, ни в коем случае, – искренне ответил мой отец.

Карри решил, что он не хочет быть частью этих разборок отцов и детей, и передал меня Уайту. Уайт был вице-президентом банка, но титул мог ввести в заблуждение. У него было не много полномочий. Начальство всегда ступало через его голову, оповещая его постфактум. Боссом всех боссов здесь был Боб Уоллес. И этот Уоллес вечно делал пакости Уайту, и так уж получалось, через него и мне тоже.

Это именно Уоллес превращал собственный капитал в фетиш. Этот обладатель квадратной фигуры, бандитской физиономии и крадущейся тени был всего на десять лет старше, чем я, но уже считал себя банковским вундеркиндом. Он также метил в следующие президенты банка и считал высокие риски по кредитам главным препятствием между собой и заветным креслом.

Он в принципе не любил давать кредиты никому, но я с моими балансовыми танцами прибыли вокруг ноля был для него просто катастрофой, которая вот-вот разразится. Один неудачный сезон, одно существенное снижение продаж, я вылетаю из бизнеса, и лобби банка Уоллеса до потолка оказывается заваленным моими непроданными кроссовками, и святой грааль президентства банка уплывает у него из рук. Подобно Саре на вершине Фудзиямы, Уоллес считал меня бунтовщиком, но в его устах это не было комплиментом. Ну и, как в итоге выяснилось, в Сариных устах – тоже.

Конечно, Уоллес не каждый раз высказывал мне это все прямо в лицо. Эта информация часто доходила до меня через его заместителя, Уайта. Уайт верил в меня, верил в Blue Ribbon, но каждый раз он с печальным видом должен был сообщать мне, что Уоллес принял решение, Уоллес подписал чеки и Уоллес не в восторге от Фила Найта. Он был высоким, худым, бывшим атлетом и любил поговорить о спорте. Неудивительно, что мы часто общались с глазу на глаз. Уоллес, напротив, выглядел так, будто в жизни своей не ступал на поле для игры во что-либо. Ну разве что