Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Пройдемте, — он направился к двери, не сомневаясь, что я беспрекословно последую за ним.

— А в чем дело? — я не двинулся с места. — Я должен доложить своему руководству. Товарищ Корзунов знает о вашем визите?

Тот, что помоложе, резкий и хамоватый, осклабился:

— А вы сейчас с нами пройдете, а там, глядишь, и вашего Корзунова подвезут.

— Много на себя берешь, — одернул младшего старший. — Приказано сопроводить вас в Четвертый отдел НКВД.

И он толкнул дверь. Я заметил, что комендант едва успел отскочить. Подслушивал? Если да, то Иосиф Самуилович будет информирован тут же, по прибытии.

Глава 10

Но на Лубянку, как я ожидал, меня не повезли. Машина НКВДшников становилась у самого обычного, четырехэтажного дома на Садово-Кудринской улице.

Мы поднялись на третий этаж. Квартира самая обычная, обстановка самая простая — диван, два кресла, журнальный столик, сервант, шифоньер. Один из сопровождающих сразу прошел на кухню, со словами:

— Ну что, чайку поставим, вы там располагайтесь.

Ну я и «расположился» — плюхнулся в кресло, не дожидаясь приглашения.

— А ты нагловат, как я посмотрю, — прокомментировал старший НКВДшник, устраиваясь в кресле напротив. — Не боишься?

— А чего бояться? Все люди — браться, — ответил я.

Он рассмеялся и, резко оборвав смех, посмотрел на меня таким взглядом, что будь я действительно восемнадцатилетним парнем, то почувствовал бы себя сейчас микробом под микроскопом. Не, так-то я его понимаю, сидит рядом зеленый парнишка, внешность — лошок-лошком, с таким и разговор-то нормально не построишь. Все равно что с нашим Вовой серьезные темы обсуждать.

— И? — помог ему начать разговор.

— Ладно, сразу к делу, — он закинул ногу на ногу, достал из кармана портсигар, закурил. — Вы, как я понимаю, не курите? Предлагать не надо?

— Правильно понимаете, не курю, — ответил ему. — Но, все-таки, мне бы хотелось знать причину задержания?

— Да какого задержания? — снова рассмеялся НКВДшник. — Просто хотим побеседовать с известным артистом. А вы знаете, я ведь поклонник вашего таланта, — сказал он и я вдруг вспомнил, где я его видел — это он на моих первых выступлениях стоял с блокнотом в «зрительном зале».

— И? — я поднял брови.

— Как у вас все это непринужденно получается, — продолжил он, хотя как я видел, моя реакция его сбивала с толка. — Вы ведь в таких местах побывали, куда, например, та же Русланова или тот же Утесов не поедут.

— Здесь вопросы не ко мне. Куда Родина послала, там и поем, — я усмехнулся. — Вы бы, товарищ, говорили прямо: что вам от меня надо?

— Прямо? Да так-то по большому счету ничего. Работаете себе — и работайте. Просто некоторые вопросы возникают, и надо бы нам их прояснить. Вот, например, перед партизанами вы выступили.

— И? — не дал ему сделать паузу.

— И хорошо выступили! Особенно вот эта песня про партизанскую бороду — вообще отлично! Но вот товарищ Батя… Никифор Коляда… Не могли бы рассказать, о чем вы с ним беседовали? — он буквально впился в меня взглядом, ожидая ответа.

Я прищурился, снял очки, протер их платком, и только потом ответил — правильно:

— О победе над фашизмом беседовали. Он усмехнулся:

— Подкованный? Думаешь, самый хитрый или самый умный?

— Я ничего не думаю. Просто потому, что не знаю, что думать. Но если вы предприняли какие-то движения для моего задержания… — начал я, но он снова перебил:

— Да какое задержание? Что вы, молодой человек? Просто беседа.

Вошел второй, с чайником и чашками. Поставил их на журнальный столик и сообщил важно:

— Я за сахаром!

Я вздохнул — после поездки хотелось в душ, и растянуться на кровати, а не это вот все.

— Ладно, вопрос один, — он затушил сигарету в пепельнице, буквально раздавив окурок. — Почему ваш артист был доставлен в Москву самолетом санитарной авиации?

— Потому что он заболел. У Льва Зайцева серьезные проблемы с сердцем, — ответил ему.

— И с алкоголем, так понимаю? — попытался подловить меня второй, он вернулся в комнату с сахарницей в руках.

Я вздохнул и просто рассказал им, что случилось. О том, что Лева себя плохо чувствовал, насморк, температура, и что он схватил со стола стакан, в котором была налита самогонка для компресса, который собрались сделать нашей певице. И как потом делали ему промывание желудка. И как он впал в бессознательное состояние.

— И что теперь, из-за этого сажать? — закончил рассказ вопросом.

— Дачто вы, что вы⁈ — взмахнул руками НКВДшник. — Кто же посадит человека, с которым разговаривал сам Иосиф Виссарионович?

— Ребята, — я посмотрел на старшего товарища, потом на младшего, — я устал как собака. У нас была недельная поездка на самую передовую. Мы нарвались на немцев, мы вытаскивали автобус из кювета, мы пели и плясали. А сейчас мне тупо хочется спать — на нормальной кровати, вытянув ноги, а не на автобусном сиденье, согнувшись крендельком. Давайте заканчивайте и отпускайте. Или сажайте — там нары есть, тоже поспать можно.

Старший рассмеялся.

— Конкретный молодой человек! — сказал он, вставая. — Поехали, отвезем вас в общежитие. А про нары — не накаркайте, примета плохая, — и он бросил на меня многозначительный взгляд.

— По поводу пьяного в самолете все-таки надо будет написать объяснительную, — добавил младший. — Но это уже со своим начальством…

— А нам чисто по-человечески будете рассказывать, что видели, что слышали, что поняли, — это сказал старший, вроде мимоходом, вроде ни о чем, вроде по-дружески.

— То есть все-таки вербовка? — уточнил я.

— С вами невозможно говорить, Николай. Кстати, а почему вы с таким характером еще не у нас? — старший встал у входной двери и посмотрел на меня в упор.

— Петь люблю больше, чем стучать, — ответил ему почти грубо.

Он расхохотался — в голос.

— Вот давно не было таких ершистых! Мы с вами точно сработаемся! — он толкнул дверь.

Уже в машине спросил меня:

— И все-таки, как вам показался Коляда? На него очень много жалоб по партийной линии.

— Нормальный мужик, — ответил я. — Воюет, срамных анекдотов про партию не рассказывает.

— Николай, вы невыносимы, — вздохнул старший НКВДшник.

В общежитии я прошел мимо Егорыча, просто кивнув ему — мол, все в порядке. Поднялся на свой этаж, и сразу в душ. Вода была едва теплой, но я с наслаждением стоял под прохладными струями. Потом тер тело мочалкой, будто старался избавиться от липкого разговора с товарищами из НКВД, смыть его с себя.

Вернувшись в комнату, просто рухнул на кровать и вырубился. Проснулся под бормотанье дяди Ёси. Он разговаривал с Зинаидой Ованесовной.