Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

кто-нибудь умирает, — так же буднично, как о чем-то обычном, сказала нам вслед дежурная. — Там лопаты на пожарном щите есть, возьмите, похороните по-человечески. И лом там же. Только инструмент верните потом на место. Тут, во дворе, уже многих похоронили.

Дядя Ёся с Вовой забрали ребятишек и отправились в штаб, а мы с Капустой копали могилу. Во дворе их было уже штук двадцать, небольшие каменные насыпи. Земля очень тяжелая, и мы кое-как управились часа за два. Вацлав положил невесомое тело в свежую могилу. После смерти лицо Танюши стало спокойным, на губах застыла улыбка.

— Сьпи, малое! Дзицятка, хутчей засыпай, — пел Вацлав последнюю колыбельную для этой девушки, чьё счастье оборвала война, чью жизнь украла война.

Голос его срывался, слова давались с трудом:

— Хай табе сняца тольки цудовные сны… — почти шептал он.

По его щекам текли слезы.

Я молча смотрел на Вацлава и думал: есть такие люди, которым отказано в личном счастье. Чем уж Бог (или кто там на небе?) руководствуется — не знаю…

Он вытер слёзы с лица, аккратно обложил могилку камнями, стараясь плотнее подгонять их друг к другу.

— Спи, Танюша. Завтра я табличку поставлю. Напишу «Смирнова Татьяна», — и он, подхватив лопаты, вернулся к входу в бомбоубежище. Я шел следом, нес ломик. Смерть никогда не бывает обыденной, даже если человек невольно, как та дежурная, абстрагируется от смерти, привыкнуть к ней нельзя.

Я или стану законченным циником, или уверую. Иначе на войне не выжить. То есть выжить-то можно, но вот не сломаться — здесь или Вера, или цинизм.

Пока занимались похоронами, наступил комендантский час. Не стали шарахаться по ночному городу, вернули инструмент в бомбоубежище и переночевали там же.

Не знаю, когда уснул Вацлав и спал ли вообще — он сидел у стены и держал в руках сумку с детскими вещами. Потом достал из неё завернутые в ситцевый платочек документы. Вытащил сначала фотографию, на ней — счастливые молодожены, потом похоронку.

Не стал лезть к нему с разговорами, растянулся на старом тюфяке, сунул под голову шапку и заснул. Снилась колыбельная Вацлава, только «Святой Николай» в моем сне был удивительно похож на Льва Захаровича Мехлиса. Он бы ехал на коне, конь ржал, а Мехлис размахивал дубиной. Там же во сне удивился: почему дубина? Уместнее была бы сабля.

Вот уж действительно, сон в руку! Утром, едва вошли в штаб, как услышали ржание — оглушительное и очень правдоподобное. Переглянулись с Капустой.

— Вацек, мне кажется, что это наш «конь»? — я нахмурился.

— Отнюдь, — ответил Вацлав.

Я побежал вперед и даже не удивился, увидев Вову.

Он, очень правдоподобно изображая ездовую лошадь, катал на спине старшего мальчонку. Младший сидел на столе, мусолил пряник, пытаясь накормить им красноармейца.

— Кушнер здесь? — спросил дежурного.

— В кабинете, — он кивнул на дверь приемной.

В кабинет нас не пустили, хотя через дверь было слышно, что Иосиф Самуилович там: крик Мехлиса иногда перемежался с быстрым говорком дяди Ёси.

— Зачем Сталину написал⁈ Ёся, он меня жидом пархатым назвал! — бушевал в кабинете Мехлис.

— А кто ты есть? Жид пархатый и есть. И я жид, — отвечал ему абсолютно невозмутимым голосом Иосиф Самуилович. — Таки если глубоко копать, все люди от Адама произошли.

— Люди от обезьяны произошли! — рявкнул Мехлис.

— Ну таки да, некоторым не повезло, — ответ слышали все в приемной, я видел, как посетители прячут улыбки.

Я понял, о ком они говорят. Что-то читал об этом в той своей прошлой жизни. Мехлис собирается снимать Толбухина с должности начальника штаба. Наверное, уже отправил Сталину жалобу на него. Или скоро отправит?

Толбухин Федор Иванович — один из немногих военачальников, кто обладает волей к победе, решительностью и знаниями. В Керчи подставят под удар столько людей, что потом, в советское время, будут «скромно замалчивать», не говорить о чудовищной некомпетентности, следствием которой стала гибель сотен тысяч красноармейцев.

А Аджимушкайские катакомбы? Госпиталя уйдут туда. Три дивизии тоже будут искать спасения в катакомбах. Назад выйдет всего лишь человек пятьсот — из нескольких десятков тысяч.

Люди, перед которыми нам сегодня предстоит петь фактически смертники — если не произойдет никакого чуда.

А Толбухину повезло. То, что он был отстранен от участия в Крымской операции, спасет его для дальнейших побед. Войну он закончит маршалом Советского Союза.

Что касается Мехлиса, то оборотной стороной его взрывной резкости, безусловного высокого самомнения была обычная неуверенность и, как я уже понял за пару встреч с ним, внушаемость.

Вот и сейчас в кабинете у Мехлиса стали говорить тихо, слов не разобрать, но говорил в основном Иосиф Самуилович. Мехлис изредка вставлял реплики — в основном односложные.

Хотел бы я знать, о чем они говорят?

Иосиф Самуилович вышел минут через десять.

— Ты подумай над моими словами, — произнес старый еврей на пороге комнаты.

— О, таки уже здесь? — отметил он наше присутствие. — Пойдемте, детей пока в госпитале оставим. У нас три концерта здесь. Первый сегодня. Сейчас надо с проживанием определиться.

Вова прекратил игру, теперь держал годовалого ребенка на руках, тот пытался затолкать ему в рот недоеденный пряник. Вова пробовал — понарошку, закатывал глаза и говорил, что вкусно. Ребенок смеялся.

Трехлетка подошел к Капусте и, посмотрев на него синими-синими глазенками, спросил:

— А когда мама придет?

— На небе твоя мама, — ответил ему дежурный, и подавился словами, получив от Вацлава такой взгляд, которым убить можно.

— Думай, что ребенку говоришь, — сказал он своим обычным тоном. — Иди ко мне.

Капуста поднял мальчишку на руки, прижал к себе и молча вышел на улицу.

В госпитале нам пообещали, что отправят ребятишек первым же самолетом санитарной авиации.

— Вот, я здесь написал адрес в Москве, свое имя, еще имена. Положил с остальными документами, — он передал завернутые в ситцевый платочек бумаги и фотографии. — Тут еще кое-какие вещички.

— Да не волнуйтесь вы так, все будет с ними в порядке. Итак, Саша и Сережа Смирновы, — прочла докторша в свидетельствах о рождении. — Сироты? — вопросительно посмотрела на Вацека.

— Сироты… — повторил он. — Нет, это мои дети. В Москве заберу их, — ответил Капуста.

Уже когда устроились в бывшей школе, в одном из классов, я обратил внимание, что Вацек держит в руках фотографию Тани Смирновой — ту, где она с мужем…

Первый концерт давали перед моряками. Темные бушлаты, бескозырки. Сначала «зажгли» дядя Ёся с Вовой. Традиционно: «Морда красная», «Жди меня и я вернусь». Потом мы все вместе спели «На позицию девушка провожала бойца». Снова Вова, плясал чечетку. Мы с Вацеком спели частушки —