Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

До Москвы добирались неделю. Так бы все ничего, но с нами ехали дети. Старший был серьезен не по возрасту. Саша все время повторял:

— Я старший, мама сказала, что я должен заботиться о Сереже.

А вот младший плакал и плакал, звал маму, успокаивался только под звуки песни. Я всю неделю не спускал его с рук, за это время вспомнил, казалось, все детские песни, которые знал. И «Спи, моя радость, усни», и все песенки из мультфильма «Бременские музыканты», и даже «Девочку на шаре» спел.

Песни старался петь веселые, у детей должно быть детство! Но вот эту пел, скорее для себя:

— Если ты с мечтой расстался, если вдруг один остался или день твой не задался с утра, в жизни важно научиться на мажор переключиться, если вдруг с тобой случится хандра, — я пел песню, которая мне часто помогала в моей прошлой жизни. — И я придумал отличное средство, я картину рисую из детства. Слева мама, справа папа, и я классный такой, босиком иду по лужам, улыбаясь прохожим, мне всего четыре года, карамель за щекой, и я сам на карамельку похожий.

Гениальное произведение гениального Виктора Третьякова, и пусть кто угодно спорит со мной по поводу гениальности автора, я буду стоять на своем убеждении!

— А чтоб забыть про огорчения, жизнь представь как приключение, ну, а хочешь, по течению плыви. Да просто плюнь на неудачи, в жизни, так или иначе, всё зависит от раздачи любви. А ещё есть надёжное средство вспоминать беззаботное детство…

Вдруг подумалось, что у детей, рожденных в сороковом году, вряд ли будут такие воспоминания, и это самое страшное преступление фашизма против человечества…

В Москве сразу подъехали к старому дому на улице Фрунзе и дядя Ёся вызвался помочь донести детей до квартиры.

— Надеюсь, меня не попросят с ребятишками на выход, — вздохнул Капуста. — Но пока решу вопрос с жильем, другого выхода нет.

— Ой-вэй, таки разве у Левы Зайцева такие черствые родственники? — удивился Иосиф Самуилович, забирая у меня младшего ребенка.

— Они добрые, интеллигентные люди, но я сам не буду навязывать им заботу о детях, — ответил Вацлав.

Я поднялся с ними, нес вещи детей и то, что собрал дядя Ёся из наших продуктовых запасов — на первое время, как он сказал.

Дверь открыл Зайцев, увидев нас, сразу забрал ребенка у дяди Ёси.

— Мам, возьми, у нас пополнение, — и передал малыша изящной женщине с одухотворенным лицом.

— Заходите, — пригласил он нас.

— Михалыч ждет, — быстро ответил Иосиф Самуилович и спешно ретировался.

Я догнал его уже на первом этаже.

— Дядь Ёсь, у тебя такой вид, будто ты привидение увидел. Что случилось? — остановил его, ухватив за рукав.

Он повернулся, посмотрел на меня глазами, в которых плескалась скорбь всех евреев мира.

— Не могу соединить в голове два факта, Коля. Как моя неземная, тонкая, как струна арфы, моя Амалия, это воздушное существо могла стать мамой такого мной уважаемого, но большого, толстого и грубого мальчика, как Лева Зайцев?..

Глава 13

В голове навязчиво звучала мелодия из «Санта Барбары», а на языке вертелся вопрос. Но я не мог сформулировать, не мог конкретно сказать, что меня смущает. И только когда сели в автобус, я вспомнил.

— Дядя Ёся — воскликнул с некоторым недоумением, — вы сказали, что арфистка Амалия — любовь всей вашей жизни, а я помню, что у вас есть жена и дети! Как же так?

— Вот это поворот! — ядовито рассмеялся Михалыч. — Так ты, Ёся, у нас, оказывается, тайный ловелас?

— Да какой ловелас? Зачем обвинять человека в том, чего не было? Я люблю Амалию, как… — он поднял руку, пощелкал пальцами, подбирая правильное сравнение и выдал:

— Как можно любить скрипку Страдивари! А жена… она порядочная девушка из хорошей еврейской семьи. Моя мама, пусть ей в раю готовят самую лучшую рыбу фиш, сама выбрала мне невесту с правильными родственными связями. Я женился и мы с ней прожили жизнь, она стала хорошей еврейской мамой моим детям. Я её уважаю до самой глубины моей души и люблю, но… не так, как можно любить скрипку Страдивари.

— Понятно — мухи отдельно, котлеты отдельно, — подколол его Михалыч голосом, полным яда.

— Дама сердца, — одновременно с ним сказал я.

— Вот, это таки правильно, — Иосиф Самуилович посмотрел на меня с благодарностью в глазах. — А ты, Мища, не прав, — он повернулся к водителю и продолжил:

— У меня жена сейчас в Минске и я, как ты имел возможность справедливо заметить, бегаю, суечусь, живу какую-то маленькую жизнь, но думаю только о ней и о своих детях.

Я вдруг вспомнил, что Иосиф Самуилович учился вместе с Мехлисом в Одесском коммерческом училище, а значит, он не такой уж и старый — ему не больше пятидесяти трех лет. Наверное, из-за седой шевелюры я посчитал его совсем пожилым человеком.

— Так у тебя что, брак по расчету? Женился ради выгоды? — не унимался Михалыч. — К невесте приданым прилагались связи?

— Ой-вэй, Миша, как ты умеешь все опошлить, — вздохнул дядя Ёся. — Не так все однозначно, как хотелось бы… Или ты думал, что перед простым настройщиком из Одессы все двери в Москве сами открываются? Таки скорее нет, чем да. И потом, что такое связи? Хорошая вещь, но работают только когда ты их не используешь. Стоит только подойти к нужному человеку с просьбой о помощи, тебе помогут — сразу. Но потом все, когда подойдешь в другой раз с серьезным делом, тебе скажут: «Слушай, мы же тебе помогли? Помогли. Ты же свои вопросы разрешил? Разрешил», потом покривятся и опять помогут — уже не так охотно. И больше к этому человеку обращаться не стоит. Связи лучше использовать как золотой запас в банке. Все знают, что он есть, все подозревают, что он очень большой, и все тебя уважают.

— Как у вас, у евреев все сложно, — усмехнулся Михалыч.

— Это не у евреев, это у всех так работает. Просто у нас называют вещи своими именами и не обзывают полезное знакомство сердечной дружбой, — дядя Ёся пожал плечами. — А Амалия… это песня моей души. Но… Лева Зайцев… И кто бы таки мог подумать⁈ — он поцокал языком, выражая крайнее удивление.

— Как говорят у вас в Одессе: «Судьба играет человеком, а человек играет на трубе», — хохотнул Михалыч и, прищурившись, выдал:

— Стесняюсь спросить, Ёся, но не могу удержаться: как зовут твою жену?

Вопрос прозвучал с такой интонацией, что