Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

давала без меня. Иосиф Самуилович уверил, что все будет в порядке. Капуста с Зайцевым тоже сказали, чтобы я не переживал. Весь день, до вечера, заняться было нечем и я написал письмо Тамаре.

Не сразу получилось, несколько раз начинал. Потом мял бумагу и брал новый лист. Слов не находилось. Я бы исписал тетрадь полностью, если бы мои слова адресовались Валентине, я бы рассказал, как тоскую без нее, как часто думаю о ней, поделился бы всем, что пережил здесь. А этой девушке я не знаю, что писать.

У ног терлась кошка, мурлыкая, выпрашивая ласку. Поднял её на колени, погладил и как-то сами появились слова: «Дорогая Тамара, спасибо тебе за письма, я их прочел и рад. Что у тебя такой мудрый и опытный командир. Ты его слушай, он действительно говорит правильные вещи. У меня все в порядке, даем концерты, часто бываем на фронте. К нам прибилась кошка, сначала мы думали. Что кот, назвали Пушком, но имя потом менять не стали. Так и осталось: кошка Пушок, правда комендант общежития зовет её Пушинкой. Она очень красивая, пушистая, и тебе бы понравилась. Я не знаю, какой будет жизнь после войны. Наверное — трудной, даже точно трудной, но обязательно счастливой. Ты главное доживи до Победы. Береги себя». И подписался «Николай Шестаков».

Суховато, но я не мог обещать ей того, чего не смогу дать. Тамара — девушка видная, сильная, но в душе очень нежная и чувствительная. Однако характер такой, что коня на скаку остановит. Девушка она инициативная, и если чего-то хочет, то это у неё будет обязательно. Однако я понимал то, чего она сама, похоже, не понимала: в Тамариных письмах слишком много и слишком восторженно написано о командире. Похоже, девушка потихоньку влюбляется в него, сама того не замечая.

Как я отношусь к этому? Да никак. Ровно. Жизнь сама расставит все по своим местам. Но с каждым письмом эта девушка вызывала у меня все большее уважение и… жалость.

Я никогда не был мастером эпистолярного жанра, и письмо получилось простеньким. Ладно, что есть, то есть. Отнес письмо на почту.

Вернулся, сразу занялся воротничком. К пяти часам вечера был готов и, как это не странно, собран. Волнение, которое почувствовал в тот момент, когда Корзунов сообщил, что буду выступать перед Сталиным, и периодически возвращалось всю эту неделю, сейчас улетучилось. Напротив, мне было интересно своими глазами увидеть, насколько реальный Сталин отличается от того «кровавого образа вождя», который рисуют в будущем — все, кому не лень, и кто во что горазд.

В семнадцать за мной заехали, и через полчаса я был в Кунцево, на даче Сталина. Остановились на проходной, военные без знаков различия опросили выйти. Быстро и профессионально осмотрели кофр с аккордеоном, проверили гитару.

— Меня обыскивать не будете? — спросил их.

Пожилой человек окинул меня рентгеновским взглядом и хмыкнул:

— Я и так вижу, кто передо мной. Мальчик, ты идеальный кандидат на совершение покушения, при других условиях. У тебя внешность настолько располагающая, что будь ты шпионом, ты бы далеко пошел. Но — не в этой жизни, — и он махнул рукой, приглашая следовать за ним.

Я знал, кто это. Власик — практически, тень Сталина. Он умудрился отодвинуть даже Берию. Не просто начальник охраны вождя, но и мажордом, если так можно выразиться.

Инструктаж я все-таки получил. Власик четко и подробно объяснил, как войти, где сесть, как вести себя за столом.

— За столом? — удивился я. — Я думал, что просто исполню песни и восвояси.

— Это на случай, если пригласят — бывает по всякому, — объяснил Власик.

Он провел меня через прихожую, направо — в большую комнату. Вдоль стен стулья, в центре — рояль.

— Располагайтесь, сейчас остальные подъедут, придется немного подождать, — и Власик вышел, оставив меня одного.

Я подошел к роялю, открыл крышку, пробежал пальцами по клавишам. Инструмент отличный, «Беккер». Незаметно начал наигрывать мелодию. Наверное, воспоминания о Валентине вернули меня в мое прошлое (мое настоящее прошлое, прошлое Ивана Соболева, не Коли Шестакова). Вспомнился последний день моей жизни там, наша дача, кусты смородины вдоль забора, яблоня. Валентина варит варенье, аромат стоит такой, что глотаю слюну. Кум с разговорами о политике — диванного уровня, естественно. Салат из помидор и огурцов, с растительным маслицем, вареная картошечка, сало. Валентина смеётся над анекдотом кума и собирает на стол. Обед. После которого мы пошли копать тот злосчастный погреб. Так стало тоскливо, что сердце завязалось в тугой узел. Стало трудно дышать, и я начал тихонько напевать:

— Позови меня тихо по имени, ключевой водой напои меня. Отзовется ли сердце безбрежное, несказанное, глупое, нежное. Снова сумерки всходят бессонные, снова застят мне стекла оконные. Там кивает сирень и смородина, позови меня тихая родина…

К роялю подошел Утесов, я даже не слышал, как он вошел. Просто встал рядом и, жестом попросил продолжать. Я кивнул.

— Позови меня на закате дня, позови меня, грусть-печаль моя, позови меня… Знаю, сбудется наше свидание, затянулось с тобой расставание. Синий месяц за городом прячется, не тоскуется мне и не плачется. Колокольчик ли, дальнее эхо ли? Только мимо с тобой мы проехали. Напылили кругом, накопытили, даже толком дороги не видели, — допел я второй куплет, дальше проигрыш, и припев подхватил Леонид Осипович:

— Позови меня на закате дня, позови меня, грусть печаль моя, позови меня… Позови меня на закате дня, грусть печаль моя, грусть печаль моя, позови меня.

— Позови меня тихо по имени, ключевой водой напои меня. Знаю, сбудется наше свидание, я вернусь, я сдержу обещание, — закончил я песню и замер, подняв руки над клавиатурой.

— Браво! — он похлопал в ладоши. — Просто изумительно! Это что-то новое? Впрочем, можешь не отвечать, я слышал, что ты сам пишешь песни.

Я чувствовал, что у меня начинают гореть уши.

— А что смущаешься? — Утесов хохотнул. — Вижу, не зря Ёська обивает пороги Союза композиторов и Союза писателей с твоими стихами и песнями. И ведь он дожмет их, либо туда, либо туда примут. Я, кстати, тоже походатайствую. Нельзя, чтобы такой талант на армейском пайке загибался. А Ёся — он мертвого из гроба поднимет, если что-то вбил себе в голову. О тебе сейчас только глухой не слышал, в нашей среде, конечно, — он усмехнулся, но как-то не весело. — Ты знаешь. Коля, артисты все страшно завистливы. Даже я. Но — я успешен, и постоянно борюсь с этим неприятным чувством. Но иногда царапает: ну почему не я такой самородок, а какой-то мальчишка. У тебя,