Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

Я надкусил бутерброд, но не успел проглотить: где-то у входной двери раздался смех и в столовую вошла женщина, которая показалась мне просто нереально красивой. Я поперхнулся.

— Эдит, доченька, познакомься — это тот талантливый юноша, о котором я тебе рассказывал, — представил меня Утесов и, усмехнувшись, подал салфетку. — А Ёсю ты знаешь, он таки немножко нянька талантливого мальчика.

Я чувствовал, что уши опять горят. Вот как жить с такой чувствительной белой кожей?

— Кстати, Эдит, я думал, что ты нашего гостя весь вечер развлекаешь, а ты оставила его одного, — упрекнул дочь Утесов.

— А моя компания разве ничего не значит? Или я по-вашему гостя развлечь не могу? — снова высунулась в окно домработница.

— Видели, какая мегера? — по-доброму рассмеялся Утесов. — Но готовит хорошо! Просто чудо как хорошо!

В дверь позвонили. Шура пошла открывать. Вернулась спокойная, молчаливая и, посмотрев на меня, тихо произнесла:

— За вами пришли. Потом еще тише добавила:

— Из органов.

Глава 16

Берию я увидел сразу же, как только вошел в здание на площади Дзержинского. Не смотря на поздний час и то, что основная часть работников этой организации находилась либо в эвакуации — в связи с наступлением немцев, либо на фронте, но в фойе было довольно людно.

— Артиста привезли, — сухо констатировал Лаврентий Павлович, поправив на носу пенсне. — Что вы нам споете? Есть у вас в репертуаре песня про работников НКВД или что-то про работу нашех доблестных органов?

И бросил на меня все тот же изучающий взгляд. Я понимаю, почему Берию боялись — он заставлял людей чувствовать себя микробами под стеклом микроскопа.

Не знаю, что на меня нашло, наверное просто устал. Но я с трудом улыбнулся и кивнул.

— Конечно есть. И серьезная песня, и не серьезная, но она просто про постового, — ответил ему.

— Серьезное здесь петь не надо, здесь и без таких песен все очень серьезные. Спойте не серьезную, — и Берия демонстративно три раза хлопнул ладонью о ладонь.

Я пожал плечами и запел:

— У павильона «Пиво — Воды» стоял советский постовой. Он вышел родом из народа, как говорится, парень свой. Ему хотелось очень выпить, ему хотелось закусить, и оба глаза командиру одним ударом погасить, — запел я песню Глеба Горбовского, которую он напишет годах в пятидесятых, но которую многие советские люди будут считать народной.

Мой тесть, помню, на семейных застольях говорил: «А давайте нашу, народную? Про милицию?» — и, прихлопывая ладонями, начинал петь, не дожидаясь, пока я заиграю на аккордеоне.

Люди в фойе посмеивались, народу прибавлялось, где-то этажом выше засмеялись в голос.

— Однажды ночью он сменился, купил бутылку коньяку. И так напился, так напился, до помутнения в мозгу. Деревня старая Ольховка ему приснилась в эту ночь, сметана, яйца и морковка, и председателева дочь, — после этих слов уже смеялись в открытую, совершенно не смущаясь присутствием Лаврентия Павловича.

Я видел, что Берия прячет улыбку. Представлю, как сейчас это все выглядит со стороны: стоит зеленый юноша с нежными щеками, которых еще не касалась бритва, и поет песню, без пяти минут, почти похабную. Да, Коля, если тебя расстреляют — прости меня, за то что мы с тобой не доживем до Победы.

В голове промелькнул отрывок из фильма «Денискины рассказы». Вот уж воистину: «Папа у Васи силен в математике», — со мной случилось что-то подобное. Я пел и не мог остановиться.

— Затем он выпил на дежурстве и командиру саданул. И снилось пиво, снились воды, и в этих водах он тонул. У павильона «Пиво — Воды», лежал счастливый человек. Он вышел родом из народа, но вышел и упал на снег, — закончил я почти что на одном дыхании.

Раздались аплодисменты, сначала жиденькие, но потом Берия рассмеялся и люди расслабились, хлопали, подходили, пожимали мне руку.

— Вам удалось почти невозможное, вы заставили меня смеяться, — заметил Лаврентий Павлович. — Пройдемте со мной в кабинет, и там мы поговорим предметно.

Он снова посмотрел на меня строго, но тут же улыбнулся, добавив:

— Не бойтесь, потом вас проводят… — пауза, немного длиннее, чем нужно, — … до общежития.

Ничего не ответив, последовал за ним в кабинет — тут же, на первом этаже.

— Итак, первый вопрос, — Берия сидел напротив и снова смотрел на меня холодным, змеиным взглядом, — откуда у вас информация о ситуации на Керченском полуострове?

Я мысленно еще раз поблагодарил родителей Коли Шестакова за такую невинную внешность. Сейчас смотрел на Лаврентия Павловича честным взглядом и говорил почти правду:

— Я сидел в приемной, когда товарищ Мехлис с кем-то беседовал — очень громко. Уши есть, невольно слышал разговоры. В штабе много говорят, и по телефону, и так. А выводы — это я уже сам.

Я отвечал спокойно, но в то же время не обольщался его мягким тоном. Лавренитий Павлович мастерски вел допросы и его показное добродушие не давало расслабиться. Берия говорил тихо, приходилось прислушиваться, но я продолжал смотреть на него глазами, в которых не было ни капли смущения или переживания за свою судьбу.

— И вы не боитесь? — поинтересовался он. — Не пойму, вы или дурак, или до такой степени ничего не понимаете? Или, все-таки, такой смелый?

— Вряд ли смелый, — ответил ему. И дураком быть тоже не хочется. И я действительно не понимаю, что я сделал не так? Мне не в чем себя винить. Разве что сильно волновался сегодня — рядом с такими людьми. Возможно, как-то не совсем правильно себя вел?

Мне действительно очень хотелось спать. И есть. Вспомнил горячий борщик, приготовленный домработницей Утесова, сглотнул слюну. В животе заурчало, да так громко, что я смутился уже по-настоящему и покраснел. Сегодня эта способность мгновенно краснеть меня просто выручает!

— Может, вы чаю попьете? Я смотрел, на даче товарища Сталина вы, Николай, ничего не ели, и в гостях тоже перекусить не успели, как я сейчас услышал, — он снова улыбнулся.

А я все ждал, когда «прорежется» его знаменитый ядовитый сарказм.

Дождался, на свою голову!

— Или вы в приметы верите и с врагами за одним столом кусок хлеба не делите? — так же благодушно поинтересовался Берия.

— Да там же сам товарищ Сталин был! Я растерялся. И волновался очень, — ответил ему.

— Да, шпион из вас не получится, — он прищурился, рассматривая меня в упор. — Даже после десяти лет обучения.

И тут же, покачнувшись на стуле, закинул ногу на ногу, положил локоть на спинку.

— Вот у меня тут жалоба на вас, Шестаков Николай Петрович, — он