Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

Я встал, расстегнул ремень, стянул гимнастерку. Пока раздевался, Вова закончил стучать ложкой и Зинаида Ованесовна, прежде, чем уйти к себе за ширму, ушла на кухню, вымыть посуду.

Вова тут же завалился на кровать и через минуту уже похрапывал. Счастливая у него способность, в военное время особенно ценная — засыпаль в любое время и в любой позе.

Иосиф Самуиловилович присел на мою кровать и тихо сообщил:

— Я когда выяснил, что тебя к самому вызвали, — он показал пальцем на переносицу и будто бы поправил пенсне. — От него редко кто живым возвращается. Я не стал остальным сообщать, но сам добавил седины в свою шевелюру. Страшно, очень страшно было. А ты, смотрю, молодцом держишься.

Я усмехнулся, не весло, усмешка получилась кривой.

— Вряд ли. Кажется, из меня всю кровь выпили — потом выжали и допили остаток, — сказал и сам поразился, как бесцветно звучит мой голос.

— Ничего, главное, что Господь взял деньгами, — попытался улыбнуться, но впервые у него это не получилось сделать. — Остальное все можно поправить. Таки да, что имею сказать про деньги… — глаза его хитро блеснули. — Я тут с Леонидом долго разговаривал, пока от него до Корзунова дозванивался, и пока он, тоже по телефону, беседовал с некоторыми своими поклонниками, чтобы им быть успешными подольше… — дядя Ёся снова стал собой, тем одесситом, который к месту и не к месту бравирует своим выговором. — Он про радио предупредил, что не стоит тебе пока туда идти, даже если приглашать будут. Предложил деньгами помочь на регулярной основе. Но торговался! А я тоже не промах, тоже на Привозе не проездом бывал!

Вошла Зинаида Ованесовна, потушила свечу и ушла за ширму. Я расправил кровать и натянул одеяло на голову.

— Коля, я что имею радость сказать? Разговаривал с Корзуновым, он пообещал завтра отправить нас подальше от Москвы, с концертом. Вот я тоже думаю, от начальства, особенно от некоторого, и он снова потрогал переносицу, — надо быть подальше! Но Виктор Иванович просил с утра первым делом к нему, в Главполитуправление прибыть.

Он еще что-то говорил. Я сонно подумал, что забыл снять очки, но заснул прежде, чем сделал это.

Снилась мне Эдит Утесова, красивая, как мадонна. Но она почему-то смотрела на меня с тем же выражением, что и Берия сегодня. И веяло от неё холодом, физически ощутимым.

Я проснулся и едва не засмеялся в голос — Вова ночью протянул руку и стащил с меня одеяло. Его одеяло укрывало ноги, а мое натянул на торс. Я встал, нашел на свободной кровати еще одно, укрылся.

— Пусть мне сегодня приснится моя Валентина, — подумал я и заснул сном праведника.

Утром, свежий после сна, я был у Корзунова раньше него самого.

— Пришел уже? — он вошел в приемную и одобрительно кивнул. — Ну ты, Николай, устроил вчера встряску. Всем нам! А мне уже твою песню принесли, кто-то особо бдительный не просто запомнил, а еще и записал. Кстати, мне в трех экземплярах её подали с сопровождением, — он расхохотался, было, но оборвал смех. А вообще будь осторожнее. Особенно там, куда вы сейчас поедете.

Он вошел в кабинет, пригласил меня жестом и сразу прошел к столу. Вытащил из ящика пухлую папку и бросил на стол.

— Смотри, после каждой твоей поездки, после каждого выступления, уже у меня целая том набрался от неравнодушных граждан. Сигналы поступают постоянно. Особенно заинтересовались после твоего концерта в Наро-Фоминске. Ты прошел мимо своей соседки и не узнал её. А когда пожилая женщина тебя окликнула, ты не отреагировал, будто не твое имя. Но это мелочи. А вот то, что ты не сообщил о своем школьном товарище, а на самом деле немецком диверсанте, бросает тень на тебя. И хорошо, что твоя подруга ликвидировала его. Тамара Легостаева, — он заглянул в папку, нашел нужный отчет и кивнул:

— Да, Легостаева. Если бы не она, вряд ли бы ты вчера вернулся от Лаврентия Павловича, и вряд ли бы сейчас сидел бы передо мной, — он, брезгливо скривившись, захлопнул папку и кинул её обратно в ящик стола.

— Понял. Есть не высовываться, — ответил я. — Куда предстоит ехать с концертом в этот раз?

— Да места все знакомые, вы там были уже, но тут причина — поздравить бойцов женского пола с Днем Международной Солидарности Трудящихся женщин.

Вот тут я едва не зажмурился.

Я забыл, что после дня Советской Армии сразу идет женский день!

Может быть, успею послать открытку Тамаре?..

Глава 17

Сегодня мне предстояло сделать два дела: составить репертуар с учетом праздника и поздравить Тамару. Открытку я купил сразу, по пути в общежитие заскочил на почту. Женщина подала мне красивую, с мимозами. Улыбнулся, подумав, что Тамара будет рада получить её. Почему-то был уверен, что ей понравится. Вообще мимозы всегда мне казались самой нежностью. Я дарил женщинам разные цветы, но мимозы только своей Валентине.

Подписал тут же, на почте, неумело царапая перьевой ручкой. Посадил кляксу, пришлось брать еще одну, но мимоз, к сожалению, больше не осталось. Взял с тюльпанами, второй раз подписывал уже очень аккуратно. Вывел: «Дорогая Тамара, поздравляю тебя с Международным Днем Солидарности Трудящихся Женщин», — и задумался.

Что дальше? Как же я отвык от обычного письма во времена сотовой связи и интернета. Последний раз писал письма уже давно, теперь и не вспомню, когда. Не помогали даже Колины навыки. Вот интересно, на скрипке играю, тело помнит. И хотя раньше был едва знаком с этим инструментом, самым сложным на мой взгляд, играю вполне прилично. А вот пишу, как курица лапой. И никакая мышечная память не помогает.

Остается только надеяться, что «добросовестные граждане» не найдут мои какие-нибудь старые конспекты из консерватории или — что еще невероятнее — школьные тетрадки. На фронте все-таки проще, там, по крайней мере, все честно, вот ты, вот оружие в твоих руках, вот враг.

Вспомнился вчерашний разговор с Лаврентием Павловичем, и меня передернуло от отвращения. Но тут же вспомнил пухлую папку доносов у Корзунова и в голове мелькнула чья-то крылатая фраза: «А ведь действительно, три миллиона доносов кто-то же написал?»

Хотя, находясь здесь и сейчас, я думаю, что доносов было больше…

Настроение испортилось. Песни куда-то пропали, не мог вспомнить ничего радостного, светлого. В голове крутились разные строчки.

Такие, например: «Таганка, все ночи полные огня, Таганка, зачем сгубила ты меня? Таганка, я твой бессменный арестант, погибли