Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Я в прошлом бою навылет прошит, механик меня заштопал, а тот, который во мне сидит, опять заставляет в штопор…

Вроде бы пел для всех, но сам я знал, что пою только для Сталина. Он, скорее всего, тоже это понял. Иосиф Виссарионович смотрел на меня так серьезно, с таким пониманием, что брала оторопь.

— Хорошая песня, — сказал Сталин, когда я спел последнюю строчку. — Правильная песня. Слова правильные: «Мир вашему дому». Если воевать, умирать надо с такими словами. Но не ваша песня, — и он прищурился.

— Вы правы, товарищ Сталин, не моя, — согласился с ним. — Я слишком молодой для этой песни. И голос другой должен быть.

— У меня и голос подходящий, и внешность, — вроде бы в шутку, произнес Утесов.

— Если Николай не против, то да — и голос будет правильный, и внешность, — поддержал его Сталин.

Буденный вошел в обеденный зал, когда я уже заканчивал песню.

— Добрая песня. Но ведомого жалко, — сказал Семен Михайлович, разглаживая усы.

— Всех жалко. Керченский полуостров как будем сейчас жалеть? — Сталин обвел присутствующих тяжелым взглядом. — Вместе жалеть или по очереди? Какую сначала? Сорок седьмую жалеть будем? — трубка развернулась в сторону Жукова. — Или сначала пятьдесят первую пожалеем?

— Тогда уж сорок четвертую, — заметил Буденный. — Оставлять надо Керчь, не удержим мы Крым. И я согласен с товарищем Жуковым полностью.

— Я то же самое предложил Мехлису, а он что сделал? Единственного грамотного и волевого командующего снимать собрался. Толбухин справится с командованием. А снимать надо Козлова. Слабоват для командующего фронта, — Жуков смотрел на Сталина в упор.

Я знал, что в той, моей жизни случится в Крыму и язык у меня буквально чесался, рассказать прямо сейчас, что произойдет.

Но — а произойдет ли?..

Уже заметил некоторые расхождения с той историей, которую я помнил, и сейчас мне «повезло» оказаться за одним столом с людьми, которые принимают решения.

Трубка Сталина завершила круговое движение, показав на меня.

— Ви вернулись с Крыма, товарищь Щестаков, — Иосиф Виссарионович смотрел на меня. — Как ви оцениваете обстановку?

— Если наши войска оставят Крым, то удастся сохранить не только людей, технику, но и не допустить врага к Майкопу. И вообще на Северный Кавказ. Это стратегическое отступление. В том, чтобы дать размазать три армии, ума много не надо. А Козлов не удержит фронт, — сказал я прежде, чем сообразил прикусить язык.

Я замолчал в тот самый момент, когда Леонид Осипович незаметно для остальных, под столом, наступил мне на ногу.

— Стратегов у нас много, — Иосиф Виссарионович раздул ноздри и сжал трубку так, что костяшки пальцев побелели.

— А давайте я спою? — предложил Утесов, все еще поглядывая в мою сторону. — Николай, подыграй мне?

Я передал ему гитару, отодвинул стул и прошел за аккордеоном. Когда повернулся к столу, увидел, что Берия смотрит на меня. Взгляд его был холодным и изучающим.

Потом он повернулся к Сталину и кивнул. Эти двое без слов понимали друг друга. Кажется, я допрыгался. Эх, язык мой — враг мой…

— Долго я бродил среди скал, я могилу милой искал, — запел Утесов. — Но найти её нелегко. Где же ты, моя Сулико?

— Сердцу без любви нелегко. Где ты? Отзовись, Сулико! — припев подхватили все, и хор получился слаженный, спевшийся.

Я тоже пел, но Берия отвлекал. Он продолжал изучать меня, и мне это очень не нравилось. Признаю, сделал глупость, но если эта «глупость» поможет сохранить жизни людям, то я готов за неё ответить. Что стоит одна моя жизнь рядом с тысячами смертей, причем совершенно бесполезных — как на Керченском перешейке, так и в катакомбах Аджимушкая? Я мысленно молился, чтобы Жукову и Буденному удалось убедить Сталина отвести войска на Таманский полуостров.

Когда Утесов закончил песню, Сталин обратился ко мне:

— Спойте что-нибудь такое, что вам больше нравится, — и он, хитро улыбнувшись в усы, — добавил:

— Не то, что приготовили дома.

Он посмотрел на Утесова.

— Давайте, Леонид Осипович, ви как старший начните.

Утесов взял гитару в руки и пальцы забегали по струнам. «Мурка» — эту песню не знает разве что глухой. Хотя, наш Вова её точно знает. Сам слышал, как он отстукивает её на барабанах. Но песня меня удивила — этот вариант «Мурки» я слышал впервые. Как я вообще мог упустить? Это после ресторана девяностых? Так вот неожиданно восполнил пробел.

— Раз пошли на дело, я и Рабинович, Рабинович выпить захотел. А как же тут не випить, — с одесским выговором пел Утесов, — бедному еврею, если у него завелся медный грош?

После мурки я наиграл «Одессита Мишку». Мы уже пели её на концерте и именно эту песню «выпросил» у меня Леонид Осипович. Утесов, узнав мелодию, бросил на меня о-очень многозначительный взгляд и снова наступил мне на ногу под столом. Но я продолжал играть.

— Широкие лиманы, зеленые каштаны, — запел Утесов, — качается шаланда на рейде голубом… В красавице Одессе мальчишка голоштанный с ребячьих лет считался заправским моряком.

Хрипловатый голос Утесова как нельзя лучше подходил для этих строчек. Слушали молча, уверен, что некоторые из присутствующих впервые слышали эту песню. Когда Леонид Осипович допел до строчек: «Широкие лиманы, сгоревшие каштаны, и тихий скорбный шепот приспущенных знамен… В глубокой тишине, без труб, без барабанов, Одессу покидает последний батальон», — Берия после этих слов снова посмотрел на меня.

Когда песня закончилась, Иосиф Виссарионович посмотрел на меня и медленно, задумчиво произнес:

— Глюпый… но смелый. Это хорошо. И что ви, молодой человек сами любите петь?

Я опустил взгляд, делая вид, что нуждаюсь в этом при игре и, когда закончил вступление, запел:

— С чего начинается Родина? С картинки в твоем букваре. С хороших и верных товарищей, живущих в соседнем дворе. А может она начинается с той песни, что пела нам мать? И то, что в любых испытаниях у нас никогда не отнять, — поднял голову, обвел присутствующих взглядом и улыбнулся, в который раз порадовался, что у меня такая детская внешность, хотя ни Сталина, ни Берию она, похоже, не обманывает.

Уверен, уже сегодня Берия потребует мое досье, а оно есть — уж после визита в НКВД обязательно.

— С чего начинается Родина? С заветной скамьи у ворот. С той самой березки, что во поле под ветром, склоняясь, растет. А может она начинается с весенней запевки скворца? И этой дороги проселочной, которой не видно конца? С чего начинается Родина? С окошек, горящих в дали. Со старой отцовской буденовки, что