Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

— А, может, она начинается со стука вагонных колес и с клятвы, которую в юности ты ей в своем сердце принес, — закончил я песню в полной тишине.

Сталин поднял руки и несколько раз похлопал в ладоши. К нему тут же присоединились остальные.

— Почему ми не слющаем такие хорощие песни по радио? — задал вопрос Иосиф Виссарионович, ни к кому конкретно не обращаясь. — Николай Петрович, ви мне про Надежду спойте, пожалуйста.

Он произнес слово «Надежда» с такой интонацией, что всем было понятно, о ком он думает.

Я удивился, что снова по имени-отчеству называют. И кто? Сам Сталин. Не могу точно сказать, что я чувствовал в тот момент, но пел так, будто пою последний раз в жизни.

— Ну ты молодец! — тихо, чтобы слышал только я, сказал Утесов. — Такого чуда я еще не слышал.

А я вспомнил Анну Герман и её исполнение, куда мне до неё! Голос, конечно, красивый, но слабенький беру всего две октавы.

После песни Леонид Осипович аккуратно начал меня теснить к буфету.

— Давай, давай, Коля, сматывайся потихоньку, — он подхватил гитару.

За столом беседовали, кто с кем, только Берия сверкнув под светом люстры своим пенсне, бросил быстрый взгляд и будто потерял интерес.

— Ну ты, пацан, фартовый, — выдохнул Утесов, сразу же, как мы вышли к машине. — Но смотри, пуля один раз мимо летит, второго такого шанса не будет. Язык прикусывай, вьюноша — голова, чтобы ей стать умненькой, целее будет! — он говорил это все с тем же одесским акцентом, с которым разговаривал Иосиф Самуилович.

Вспомнив нашего настройщика, я рассмеялся — не специально, и мне было не смешно — все-таки, наверное, смех нервный.

— Ты посмотри на этого юного вундеркинда! — воскликнул Утесов, всплеснув руками, и тоже рассмеялся.

— Я едва «Тум балалайку» не спел, — сквозь смех, едва выговорил я. — Могу на русском, могу на идиш — как пожелаете.

— Спел бы — порадовал бы меня, старика, — Леонид Осипович хлопнул меня по плечу. — Но остальные бы точно тебя не поняли, и уж точно не оценили бы.

Он уселся рядом с водителем, потом повернулся ко мне в полоборота и тихо произнес:

— Садись, давай, в машину, рязанский русский парень. Пора домой! Как ты смотришь на то, чтобы заглянуть ко мне в гости? Там Ёся, старый ловелас, уже замучил мою дочку рассказами о нашей бурной одесской молодости. А молодость у нас такая была, чтоб её уши, пусть будут здоровенькими, никогда об этом не слышали! Таки старый проказник неисправим. Но вряд ли будет при её муже переходить границы нравственности. Он так волновался за твою поездку, что я предложил ему подождать у меня. А балалайку ты правильно не стал петь, не любят нас, евреев. И где наша Земля Обетованная?..

— На самом деле нет никакой Земли Обетованной, — уже серьезно ответил ему.

— Знаю. Потому и слушал твою песню про Родину со слезами на глазах, и вспоминал Одессу, — вздохнул Утесов.

Я смотрел на него и тоже пытался вспомнить: когда в Советском Союзе начались гонения на евреев? В сорок шестом году? Или в сорок девятом? Как-то раньше я никогда не задумывался над этим, но точно знаю, что после приезда в СССР Голды Меир.

Жил Леонид Осипович неподалеку от нашего общежития, на Красносельской улице. Квартира у него была на «еврейском» третьем этаже. Большая, пять комнат, одна комната для домработницы. Сама домработница, не смотря на поздний час, не спала. Она хлопотала возле плиты на большой кухне — десять квадратных метров и то и дело подавала в окошко тарелки с разносолами. Утесов не жил бедно, и стол у него был накрыт куда щедрее, чем у товарища Сталина.

— Ой, сердце мое изболелось, пока я придумывал что с тобой, Коля, могло случиться таки благодаря твоему юному возрасту, чтобы тебе дожить до старости! — встретил меня причитаниями Иосиф Самуилович.

— Ёся, не бойся, во-первых имею тебе сказать, что мальчик был под моим чутким руководством, а во вторых, товарищ Сталин спросил, почему твой мальчик не поет по радио. И я что имею тебе сказать? Не надо ему петь на радио. Лишняя популярность в таком юном возрасте еще никому не принесла счастья, — Утесов прошел к буфету, достал графинчик и налил в рюмки коричневую, тягучую жидкость.

Я отказался, прекрасно помня, что со мной было, когда меня выловили на сейнер.

— Полноте, это настойка, наша Шурочка её из своих довоенных запасов выделяет по большим праздникам, — усмехнулся Утесов.

Я молча покачал головой, отказываясь. Но есть захотелось. Смотрел на копченую колбасу так, как будто не ел три дня. Даже показалось, что во рту появился привкус колбасного изделия. — Присаживайся, чувствуй себя как дома, — Леонид Осипович отодвинул стул, приглашая меня.

— Таки только забывать, что ты в гостях не рекомендуется, — тут же вставил дядя Ёся.

Я едва не поперхнулся слюной от неожиданности.

— Одесский юмор? — спросил его, хмурясь.

— Не обращайте внимания, вьюноша, — рассмеялся Леонид Осипович. — Мы всегда так шутим с Ёсей. И это еще анекдоты одесские не начали рассказывать!

А давайте я вам расскажу? — предложил им и сразу начал:

— Утро, Одесса. На балконе тетя Рая. Выглядывает из другого окна напротив тетя Софа и кричит через улицу: «Раечка, ты заболела? Я видела, как ночью от тебя уходил доктор!». «Софа, отвечает тетя Рая, — от тебя каждую ночь то летчик уходит, то танкист, то моряк. Я же не кричу на всю улицу, что началась война?»…

— Не слышал! — воскликнул Утесов и захохотал. — Браво, юноша!

У меня заурчало в животе.

— Ой-вэй! — воскликнул дядя Ёся. — Под его чутким руководством, где уж там? А ребенка покормить не додумался?

— Я ему курицу предлагал, — ответил другу Леонид Осипович.

— Ты, Лазарь, хотя бы дома не будь евреем, — проворчал дядя Ёся, — угощайся, Коля! Не обращай внимание на этого очень сухого человека!

Утесов рассмеялся, пододвинул ко мне тарелку, полную борща.

— Ешь, Коля, ешь, Шурочка всегда ждет меня после концерта с накрытым столом.

— Я еще второе приготовила, — домработница высунула в окошко между кухней и столовой румяную физиономию и улыбнулась, обнажив щербинку между передних зубов. — А что я по деревенски мыслю, Леонид Осипович? Когда вас угощают на приемах, вы всегда думаете: «Ем я для себя или для того, чтобы изобразить уважение?». Вот и приходите потом голодным, как собака!

И она вернулась к плите.

Я зачерпнул ложку горячего, наваристого борща, и закрыл глаза от наслаждения.

— Ты бутербродик с