Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

немцами ни в людских ресурсах, ни в запасах хлеба. Отступать дальше — значит загубить себя и загубить вместе с тем нашу Родину. Каждый новый клочок оставленной нами территории будет всемерно усиливать врага и всемерно ослаблять нашу оборону, нашу Родину…

Слушал радио, и думал: с мной случилось то, что можно назвать синдромом попаданца, помноженным на советский лозунг: «Знание — сила». Больше никаких попыток «спасти всех, переделав Историю». Достаточно быть человеком здесь и сейчас, протянуть руку помощи тому, кто рядом. Сделать все возможное там, где я могу реально что-то изменить. Разговор со Сталиным по поводу Керчи был глупостью, теперь я это понимаю.

Я встряхнулся уже когда Левитан зачитывал заключительную часть Сталинского указа:

— Верховное главнокомандование Красной Армии приказывает: Первое — военным советам фронтов и прежде всего командующим фронтами…

— … безусловно ликвидировать отступательные настроения в войсках и железной рукой пресекать пропаганду о том, что мы можем и должны якобы отступать и дальше на восток, что от такого отступления не будет якобы вреда

— … безусловно снимать с поста и направлять в Ставку для привлечения к военному суду командующих армиями, допустивших самовольный отход войск с занимаемых позиций, без приказа командования фронта…

— … сформировать в пределах фронта от одного до трех (смотря по обстановке) штрафных батальонов (по восемьсот человек), куда направлять средних и старших командиров и соответствующих политработников всех родов войск, провинившихся в нарушении дисциплины по трусости или неустойчивости, и поставить их на более трудные участки фронта, чтобы дать им возможность искупить кровью свои преступления против Родины…

— Добре, — нарушил молчание Капуста.

— Теперь не забалуешь, — поддержал его Лева Зайцев.

— Зато понятно, зачем концерт в Лефортово, — задумчиво произнес дядя Ёся.

А Вова, хоть и не слышал ни слова из передачи по радио, но чувствовал, что мы все серьезны и напряжены. Он притих, перестал улыбаться, но слова Иосифа Самуиловича разобрал и вскинулся:

— А давайте я вас развеселять буду?

— Тихо, Вова, — Зинаида Ованесовна ласково улыбнулась и погладила нашего большого ребенка по руке. — Мы слушаем Левитана.

Дальше в приказе говорилось о создании заградительных отрядов, о возможности искупления кровью преступлений перед Родиной.

— Приказ прочесть во всех ротах, эскадронах, батареях, эскадрильях, командах, штабах, — подвел «черту» под выступлением Левитан и совсем уж торжественно закончил — Народный комиссар обороны Иосиф Виссарионович Сталин.

Радио на минуту замолчало, потом заиграла музыка — лунная соната Бетховена, и этот контраст гармонии и красоты с содержанием приказа бил словно куда-то в нервные центры. Каждый вдох мне давался с трудом.

Сейчас мне стало просто кристально ясно: я не супермен, и никто не супермен…

И еще: менять Историю — дело совершенно бессмысленное…

Хотя бы просто потому, что мы её не знаем полностью. Она так и осталась где-то в области «устных преданий». Здесь одна История, там, в реальности будущего, где я уже прожил одну жизнь, другая. И знание будущего не дает преимуществ ни одному попаданцу, хотя бы потому, что он не смотрит на Историю со стороны, не оценивает её на страницах книги с альтернативкой, он находится он здесь и сейчас — в одном, мелькнувшем искрой, мгновении времени

— Не думай о секундах свысока, — напел я, словно подводя итог, — наступит время, сам поймешь наверное: свистят они как пули у виска, мгновения, мгновения, мгновения. Иосиф Самуилович, почувствовав мелодию, тут же взял скрипку. Капуста выключил радио.

— Мгновения спрессованы в года, мгновения спрессованы в столетия, и я не понимаю иногда, где первое мгновенье, где последнее, — я пел, скрипка плакала, Зинаида Ованесовна тоже плакала. — У каждого мгновенья свой резон, свои колокола, своя отметина. Мгновенья раздают кому позор, кому бесславье, а кому — бессмертие.

Тихо скрипнула дверь, вошел Василий Егорович. Комендант, заметив, что Иосиф Самуилович на секунду замер, поднял руку: мол, продолжайте.

— Из крохотных мгновений соткан дождь, течет с небес вода обыкновенная, и ты порой почти полжизни ждешь, когда оно придет, твое мгновение. Придет оно, большое, как глоток, воды во время зноя летнего, а в общем надо просто помнить долг от первого мгновенья до последнего, — я закрыл глаза и полностью растворился в этой песне. — Не думай о секундах свысока, наступит время, сам поймешь наверное, свистят они, как пули у виска, мгновения, мгновения, мгновения…

— Николай, — обратился ко мне комендант, когда замолчал и я, и скрипка дяди Ёси смолкла, — за тобой там приехали.

— Шо, опять?.. — удивился Иосиф Самуилович.

Черт бы побрал его одесский акцент! Когда он говорит, у меня всегда возникают ассоциации, совершенно не торжественные, абсолютно смазывающие всю значимость момента и всю мою пафосность, которую, к счастью, я держу при себе.

— Нет-нет, все в порядке, — поспешил успокоить его Егорыч. — Приехал Михал Михалыч, собирайся, Коля, он тебя внизу ждет, в автобусе. Сказал, приказано доставить тебя на Малую Никитскую.

— А что там? — поинтересовался я, чувствуя странное равнодушие: одним допросом больше, одним меньше — какая разница?

Но Иосиф Самуилович потер ладони и голосом, полным яда, произнес:

— А там, имею радость сообщить, находится Государственный дом радиовещания и звукозаписи, в котором Лазарь Васбейн, чтобы его голосовые связки не знали ангины, не смог сделать нам препятствие!

Сначала мы подвезли куплетистов до дома, потом поехали на Большую Никитскую.

— Тебе туда, — махнул в сторону семиэтажного дома Михалыч. — Я здесь буду ждать, сейчас просто завалюсь спать, — и он посмотрел на кровати в конце салона с тоской в глазах. — Освободишься, стучи громче, могу сразу не услышать. Там в бюро пропусков тебя ждут, на посту предупреждены, на входе.

На посту женщина в военной форме сначала проверила мои документы, потом коротко сказала:

— Пройдемте за мной.

Я вспомнил, что в это время прямой эфир был только у Левитана. Все остальное транслировалось уже в записи, с шеллачных дисков.

— Оркестр для сопровождения готовить нет времени. — сообщил мне звукооператор. — Будете петь экспромтом и со своим аккомпанементом.

— А почему такая спешка? — вопрос резонный, я был просто обязан его задать.

— Личное распоряжение товарища Сталина, — ответила сопровождающая в военной форме.

Запись длилась недолго, всего два часа. Меня не прерывали. Сначала я спел «Мгновения», и когда пел, представлял те кадры из культового фильма, представлял Тихонова в роли Штирлица. Меня охватили те же чувства, что и тогда, когда первый раз смотрел этот фильм.

Надо было записать три песни. Без малейших сомнений запел следующую:

— Я люблю тебя, жизнь, что само по себе и не ново. Я люблю тебя, жизнь, я люблю тебя снова и снова. Вот уж окна зажглись, я шагаю с работы устало. Я