Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

Вспомнил, что с нами на территорию тюрьмы заходил Нагибин, но на концерте его не было. Щербаков с референтом, в сопровождении начальника тюрьмы шли по коридору, впереди нас. Я оглянулся — за нами он не шел. Грешным делом подумал, что ему где-то в коридорах свернули шею, но это вряд ли.

Нагибин выскочил из кабинета коменданта буквально на выходе и как ни в чем не бывало, пошел с нами. Уже когда покинули территорию тюрьмы, он подошел ко мне.

— Николай, я не знаю вашего отчества… Как к вам правильно обращаться? — заискивающе спросил он. — Мы ведь с вами почти одного возраста, и можем найти общий язык…

— Что надо? Еще раз нос сломать? — прервал его.

— Ну, это вы зря петушитесь, я все-таки кандидат в мастера спорта…

— И что? — остановился, посмотрел на него в упор.

— Ну мне просто надо для газеты немного материала. Такие, самые выпуклые черты спецконтингента, — он достал свой репортёрский блокнот и карандаш. — С каким чувством идут люди на фронт, и каким образом наши бойцы идеологического фронта вдохновляют оступившихся на будущие подвиги, пробуждают лучшие качества их души и вдохновляют встать на путь исправления… даже искупления, если говорить точно?

— Надо было самому на концерт сходить, а не чаи гонять в КВЧ, — ответил ему и прибавил шагу.

Когда возвращались, Нагибин быстро строчил в своем блокноте. Я сидел позади него. Привстал и прочел через его плечо:

«…как странно устроена наша жизнь. Сколько раз я подходил к людям, которые внешне производят впечатление чутких, тонких, глубоко чувствующих и понимающих, произносящих со сцены великие слова — и с таким неподдельным чувством. И натыкался на грубость, хамство и душевною черствость. Под маской одухотворения пряталось обыкновенное быдло».

Усмехнулся и подумал о нем то же самое, что произнес со сцены сначала дядя Ёся, а потом Корзунов: «Сука конченая»…

Глава 20

Вацлав сразу убежал к детям, Лева тоже не остался — его ждали мама с бабушкой.

— Волнуются, — извиняющимся тоном пояснил он.

— Вы к завтрашнему дню подготовьте частушки, — сказал им. — Или куплеты, но такие, чтобы ух.

— Сделаем, — коротко ответил Вацлав.

— Михалыч, у тебя какие планы на день? — спросил шофера, когда остановились у общежития.

— У меня один план — моя малышка, — и он погладил руль автобуса.

«Ну да, „Молния Маквин“ превыше всего», — подумал я, но все же поинтересовался:

— Зою проведать сегодня не хочешь с нами поехать?

— Не могу, надо будет тормоза проверить. Что-то не нравится мне. Привет там от меня передавайте, — попросил он.

В общежитие Зинаида Ованесовна уже приготовила обед. Стол был накрыт, перловка в мисках, хлеб в тарелке, чайник горячий. Вова сразу схватил кусок хлеба.

— Вова, руки мыть надо, — четко произнесла певица.

Вова зажал кусок в зубах, вытер руки о гимнастерку и показал ей ладони.

— Чистые! Я сегодня не замарался, — гордо сообщил он с набитым ртом.

А мне, после общения с Нагибиным, захотелось вымыть руки — как следует, с мылом, что я и сделал.

После обеда Иосиф Самуилович убежал, сказал, что скоро восьмое марта и к Зое без подарка мы не можем пойти. Вернулся где-то через час, с букетом цветов, и не абы каких, а с мимозой — большой, желтой охапкой.

— Это вам, дорогая Зинаида, — он вручил половину охапки нашей приме. — С наступающим праздником, дорогая вы наша примадонна!

— Ну что вы, — Зинаида Ованесовна зарделась, спрятала лицо в цветах, — какая из меня примадонна? Я и со сцены-то ушла.

— Зиночка, дорогая вы наша, всю имею любопытство поинтересоваться: почему вас Зинаидой назвали? — дядя Ёся налил себе чаю из нового чайничка, отхлебнул. — Вроде бы не армянское имя.

— Меня на самом деле по-другому зовут, — ответила Зинаида Ованесовна. — Заназан — так меня назвали. Если на русский перевести, то будет значить как «поклонись земле»… или «любящая свою землю».

— Хорошее имя. А изменили потому, что на афишах плохо смотрелось? — предположил я.

— Да, наша труппа много гастролировала по Светскому Союзу, и люди путались из-за моего имени. Тогда я выбрала русское, чтобы было созвучно моему настоящему: Заназан — Зинаида. Похоже звучит, — объяснила мне певица и сунула букет:

— Коля, подержи, я воды принесу. Только не помни, они нежные, — предупредила она.

Я улыбнулся. Да, мимоза — символ нежности. Подумал, что нам этой нежности от женщин достается столько много, что мы привыкаем и не замечаем этого. А надо бы не только замечать, но и благодарить за неё, хотя бы мысленно.

Почему-то, держа в руках желтое облако мимозы, я впервые за это время подумал не о Валентине — о Тамаре. Эта девочка в праздник будет прижимать к груди не цветы, а снайперскую винтовку. В голове слова стали складываться в строчки, рифмы подбирались сами, не специально, но я сочинил стихи для Тамары.

Зинаида Ованесовна вернулась с настоящей вазой — большой, хрустальной и, видимо, очень дорогой.

— У Василия Егоровича попросила, — сообщила она, заметив удивленный взгляд дяди Ёси. — У него на складе все есть. Я самую большую и красивую выбрала.

Я передал ей букет, взял лист бумаги, карандаш и быстро написал: «Дорогая Тамара, я не могу сделать тебе подарок сейчас, во время войны, но пусть подарком для тебя станут эти стихи»…

На минуту задумался, погрыз карандаш и все-таки написал:

— Ты — снайпер. Лицензия на отстрел получена в штабе вчера.

Вас двое лишь — ты и прицел, а прочее все — мура.

С другой стороны такой же, как ты, следит в прицел за тобой.

Но только земля за спиной — твоя! Не станет она чужой!

Плевать на жару или лютый мороз, все выдержу, так и знай.

Кой леший тебя в нашу землю занес? Курок ты нажала. Прощай!

Закончил письмо словами: «Дорогая Тамара, я верю, что с тобой будет все в порядке и мы обязательно встретимся!»…

Свернул письмо аккуратным треугольником и по пути в госпиталь забежал на почту. Надеюсь, она не будет смеяться над моими стихами, все-таки экспромт, а и я никогда не был поэтом. Кстати, уже второй раз меня накрывает, раньше я за собой не замечал склонности к стихосложению.

В госпитале мы с час побыли рядом с молодоженами. Серега уже ходил, бинты с лица сняли. Шрамы страшные, но глаз, вопреки его страхам и прогнозам врачей, был цел и даже сохранилось зрение.

— Вижу слабовато левым глазом, но я еще повоюю! Я читал, что немецкий летчик в