Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

люблю тебя, жизнь, и хочу, чтобы лучше ты стала. Мне немало дано, ширь земли и равнина морская. Мне известна давно бескорыстная дружба мужская. В звоне каждого дня как я счастлив, что нет мне покоя. Есть любовь у меня, жизнь, ты знаешь, что это такое…

— Есть любовь у меня жизнь, ты знаешь, что это такое…

— Как поют соловьи, полумрак, поцелуй на рассвете. И вершина любви это чудо великое — дети. Вновь мы с ними пройдём детство, юность, вокзалы, причалы. Будут внуки потом, всё опять повторится сначала. Ах, как годы летят, мы грустим, седину замечая. Жизнь, ты помнишь бойцов, что погибли тебя защищая?

— Так ликуй и вершись в трубных звуках военного гимна! Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно…

Я изменил в аутентичном тексте всего пару слов — не думая, просто так само спелось. Когда запись была приостановлена, огляделся: за стеклянной перегородкой в комнате полно народа. Люди хлопали в ладоши, но мне этого было не слышно.

Не знаю, для кого я пел: для радиослушателей, или для себя? Третья песня сама просилась к двум предыдущим, и я не стал сопротивляться:

— Оглянись, незнакомый прохожий, мне твой взгляд неподкупный знаком. Может я это, только моложе, не всегда мы себя узнаем, — запел я песню гениальных Пахмутовой и Добронравова. — Ничто на земле не проходит бесследно, и юность ушедшая все же бессмертна. Как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя…

Хотел бы я так же искренне верить в себя. В юности у меня это было, и это было у юного Коли Шестакова, пока его жизнь не оборвала война.

— Нас тогда без усмешек встречали все цветы на дорогах земли. Мы друзей за ошибки прощали, лишь измены простить не могли, — я пел, а сотрудники студии звукозаписи за стеклянной перегородкой слушали, замерев. После припева мой голос набрал силу, хотя до Александра Градского мне примерно так же, как до небес — не дотянуться:

— Первый бой мы уже отыграли и одно лишь сумели понять: чтоб тебя на земле не теряли, постарайся себя не терять…

Последний куплет пел уже тише, спокойнее:

— В небесах затихают зарницы и в сердцах утихает гроза. Не забыть нам любимые лица, не забыть нам родные глаза. Как молоды мы были, как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя… — я замолчал, пальцы замерли на клавишах и кнопках инструмента.

Положил аккордеон в кофр, закрыл его. Молча направился к выходу, только кивнув в ответ на восторженные возгласы и аплодисменты. Как все это не важно, по сравнению с темой песен и со словами, которые действительно «как пули у виска».

Вернувшись к автобусу, я ожидал, что придется долго стучать в окно, пока Михалыч проснется, но он не спал.

— Не получилось заснуть? — спросил его, усевшись и вытянув ноги на другое сиденье, через проход.

— Да тут такая новость, что вроде и спать хочется, и не могу — распирает! — воскликнул водитель. — Не зря вы в прошлый раз съездили! И тонули не зря. И у Сталина ты не зря рисковал жизнью, когда с разговорами влез.

— А вы, Михалыч, откуда знаете. Как прошел концерт у Сталина? — спросил устало.

— Да земля слухом полнится. Транспорта много, а гараж-то один. Мы, шоферы, все друг друга знаем, и все про всех знаем, — ответил он не без гордости.

— Михал Михалыч, да говори уже, что стряслось — и поехали, — попросил его.

— В гараже рассказали. У там нас один человека из Генерального штаба возит, — шофер посмотрел на меня как-то особенно многозначительно. — Я хотел тебе рассказать еще по пути сюда, но ты был не в себе как будто.

— Михалыч, родной, давай уже ближе к основной теме: что стряслось? — и я умоляюще взглянул на него.

— Приказ об отводе войск Крымского фронта на Тамань… Но объявления об этом делать не стали, сам понимаешь. После двести двадцать седьмого указа афишировать такое не будут.

— Отлично, — сказал я, отметив, что эмоций на сегодня не осталось, я чувствовал себя выжатым, как лимон.

— Я ему сказал, что болтун — находка для шпиона, — продолжил Михалыч под урчание мотора. — А он мне…

Что дальше рассказывал водитель, я не слышал. Подумал, что Михал Михалычу бы стоит прислушаться к своим же словам, и заснул — прямо так, сидя, прислонившись спиной к стеклу.

Концерт перед заключенными предстоял послезавтра. Точнее — уже утро, так что завтра.

Я, за сутки отоспавшись, был бодр и готов «к труду и обороне». Утром мы уже погрузили в автобус инструменты, и ожидали только главного политрука, который зачем-то ехал с нами в Лефортово. Но, когда его машина остановилась и кроме Корзунова из неё вылез Юрий Нагибин, я понял: не знаю, будет ли поездка легкой, но вот приятно она точно не будет.

Глава 19

— Планы изменились, в Лефортово не едем. Решили, что концерт сначала пройдет в «Матросской тишине», — сообщил Корзнов вместо приветствия. — Товарищ журналист едет с нами, будет писать статью в «Красную звезду». И, вот еще что… — н взглянул на Зинаиду Ованесовну. — Вам лучше остаться дома. Сами понимаете, место такое… — он пощелкал пальцами в воздухе, подбирая слово, но так и не подобрал, просто махнул рукой. — А в женском корпусе решили отдельный концерт не давать.

— Нехорошо женщин так обделять перед праздником, — рассердилась наша прима.

— В следующий раз, дорогая Зинаида Ованесовна, в следующий раз обязательно выступим перед женщинами. — Корзнов галантно склонился к её руке, поцеловал и, взяв под локоток, проводил назад, в общежитие.

Когда он вернулся, мы уже были в автобусе, только Нагибин топтался снаружи, поджидая старшего политрука. Не знаю, что чувствовал он на самом деле, но вошел после Виктора Ивановича с видом оскорбленной невинности и сел передо мной.

И по поводу Нагибина я как в воду глядел! Хотя он вел себя при Корзунове потише, все-таки не преминул пропустить пару шпилек — в мою сторону. Я проигнорировал, не обращая на него внимания, но когда Нагибин сказал Вове:

— Перестань барабанить, животное, — и брезгливо скривился, я отреагировал мгновенно: схватил его за шиворот, впечатал лицом в стекло — это заняло секунду.

Звук получился смачным, у журналиста из носа потекла кровь. Он прижал руки к лицу и завопил:

— Ты мне нос сломал!

— Я тебе еще шею сломаю. Животное — это ты, — сказал тихо, но тон был таким, что Нагибин вскочил и подбежал к Корзунову.

— Виктор Иванович, мне угрожают убийством! — срываясь