Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Так то в восемнадцатом, — возразила ему Зоя. — Тогда скорости другие были.

— А небо то же самое, нисколько не изменилось, — он приобнял жену. — Вот только за тебя беспокоюсь, как ты одна будешь?

— Почему одна? Мы же тут, поможем, — сказал я.

— Спасибо, друг, успокоил, — выдохнул Серега Иванов.

А Зоя стояла, рассматривая букет, и слезы текли по щекам, капали в мимозу, но она не обращала внимания.

На следующий день с утра опять подъем по темноте. Михалыч колотил в дверь, пока мы не проснулись.

— Спите, как сурки зимой, — проворчал он. — Шевелитесь, давайте. Товарищ Корзунов вас что, в автобусе доджен дожидаться? Ехать уже пора.

Фильтрационные лагеря находились, в основном, в Подмосковье. Не все, но много. Мы объехали пять мест. Концерты в них отличались от того, что мы провели в «Матросской тишине» — как небо от земли. Во-первых, с нами не было Щербакова. Нагибин в этот раз тоже не поехал с нами, но никто, естественно, не расстроился. А вот Корзунов выступал перед началом каждого концерта.

Песни пели те, что уже исполняли раньше. Зинаида Ованесовна с «Синим платочком» и «Огоньком» получала самый душевный отклик. Да и люди здесь действительно были другими. Бойцы, вышедшие из окружения, как и те, кто дрогнул и теперь не мог простить себе минуты слабости — все они просто рвались на фронт.

В одном из лагерей кто-то выкрикнул:

— А спойте то, что вы по радио пели⁈ Про жизнь! Очень в душу запала песня.

И я пел: «Я люблю тебя, жизнь, и надеюсь, что это взаимно»…

Куплетисты шпарили частушки, давая нам отдых, Вова плясал чечетку. Мы выкладывались по-полной, пели так, будто это были последние песни в нашей жизни. Уже заканчивая выступление, пятое за день, почувствовал, как меня будто накрыло.

— Товарищи, я хочу спеть вам песню, которую вы еще не слышали. В ней очень правильные слова, — громко сказал я и запел:

— В плавнях шорох, и легавая застыла чутко.

Ай да выстрел! Только повезло опять не мне.

Вечереет. И над озером летают утки.

Разжирели. Утка осенью в большой цене.

Снова осень закружила карусель мелодий.

Поохочусь, с ветерком по нотам прокачусь.

И сыграю… Если я ещё на что-то годен,

И спою вам… Если я на что-нибудь гожусь.

Я помню, давно, учили меня отец мой и мать:

Лечить — так лечить! Любить — так любить!

Гулять — так гулять! Стрелять — так стрелять!

Но утки уже летят высоко…

Летать — так летать! Я им помашу рукой.

Не жалею, что живу я часто как придётся…

Только знаю, что когда-нибудь, в один из дней,

Всё вернётся, обязательно опять вернётся —

И погода, и надежды, и тепло друзей.

Так поскучаем, чтобы радостней была минута

Нашей встречи, а она уже не за горой.

Вновь весною из полёта возвратятся утки,

Стосковавшись по озёрам с голубой водой…

Как когда-то за лисой гонялся быстрый кречет,

Так и ныне он свою добычу сторожит…

Не прощайтесь… Говорю я вам: 'До скорой встречи!

Всё вернётся, а вернётся — значит, будем жить!'

И когда я спел несколько раз последние строчки припева, завершая песню:

— Лечить — так лечить! Любить — так любить! Гулять — так гулять! Стрелять — так стрелять! — в зале хлопали, не жалея ладоней.

— Правильно! — закричал кто-то из толпы. — Стрелять их надо, гадов!..

В фильтрационных лагерях на фронт шли записываться все. И людям было все равно — штрафбат или нет, лишь бы воевать, лишь бы снова сжимать оружие.

Вечером вернулись в Москву и, что называется, еле доползли до кроватей. А утром ни свет ни заря приехал Михалыч. Он тарабанил в дверь минут пять, пока мы продирали глаза.

— Подъем! — крикнул он, когда дядя Ёся открыл дверь. — Десять минут на сборы!

— Ой-вэй, Миша, такие агрессивные будильники имеют несчастье заканчивать свои дни, стукнувшись передней частью об стенку, — проворчал Иосиф Самуилович.

— А на войне по-другому нельзя, — огрызнулся Михалыч.

Мы собрались быстро, уложились в семь минут. Завтракали уже в автобусе. Вова, поев, завалился досыпать. Зинаида Ивановна тоже прилегла.

— Михалыч, куда у тебя путевой лист? — спросил его.

— Куда-куда, на Кудыкину гору. Или, точнее, на Лысую, — ответил шофер. — К ночным ведьмам.

— А разве их полк уже сформирован? — удивился я.

Почему-то считал, что «Ночные ведьмы» свои вылеты, так ужасающие фашистов, начали где-то с лета сорок второго года. Один из любимых фильмов — «В небе 'ночные ведьмы». Сколько раз я его пересматривал? Два? Три? Десять? Много… Военные фильмы, снятые в советское время можно пересматривать бесконечно.

— Не только сформирован, но и уже первые вылеты делали. Немцы их как огня боятся, — ответил Михалыч, — аж до трясучки.

«Ночные ведьмы» летали, в основном, на маленьких У-2. В полете самолетик издавал звуки, похожие на шелест метлы. Сами летчицы гордились этим прозвищем.

До города Энгельс добирались больше суток. В Москве еще лежал снег, а здесь, в Саратовской области, уже чувствовалась весна. Снег еще виднелся кое-где, но немного, и чем ближе к Волге, тем меньше его оставалось. Ручьи, лужи, солнце… В такой день думаешь о чем угодно, но не о войне. Но она никуда не делась, влезала в этот день, напоминала о себе воронками, колоннами военной техники, гулом самолетов в небе…

В Энгельс въехали рано утром, и сразу направились на аэродром. Первая остановка — «Дунькин полк», или пятьсот восемьдесят восьмой. Нас встретила сама Евдокия Бершанская. Она поздоровалась с нами сухо, пожала всем руки. Рука у неё тоже была сухая, жесткая.

— Девочки вас со вчерашнего дня ждут, — говорила она, провожая нас к импровизированной концертной площадке. — Прихорашиваются, — она улыбнулась одними уголками губ. — Даже где-то щипцы для завивки нашли, хотя баловство все это, — говорила она совершенно ровно, таким тоном, каким зачитывают список продуктов перед походом в магазин.

Я смотрел в её сухое лицо с острыми чертами, иногда нечаянно ловил ничего не выражающий взгляд глубоко посаженных глаз летчицы и понимал, что концерт будет трудным. Те песни, что мы подготовили в Москве, вдруг показались поверхностными, недостаточно проникновенными. Решил, что не стоит загадывать заранее, посмотрим, как пройдет выступление.

— Пройдемте в столовую, вас накормить надо перед концертом, — предложила Бершанская, но дядя Ёся быстро ответил:

— Ой, не надо, не надо, лучше потом — обедом угостите. Кто ж поет на полный желудок? С набитым животом стихи не пишутся, песни не поются, танцы не танцуются.