Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Разве? Я ничего не слышал, — ответил политрук равнодушно. — Вы бы нервишки в порядок привели, товарищ журналист, а заодно за словами бы последили.

Этого оказалось достаточно, до конца поездки Нагибин больше не сказал ни слова. Сел отдельно и демонстративно смотрел в окно.

Пока ехали, старший политрук сделал короткий инструктаж:

— Вы все знаете, что Мехлис сейчас на Крымском фронте, его обязанности пока исполняет Щербаков. Александр Сергеевич выступит перед спецконтингентом с речью. После этого выступите вы. И когда закончите, после моих слов — я выступлю с завершающей речью, нужна будет какая-нибудь легкая, но мотивирующая музыка. Просто чтобы шла фоном. Николай, подберешь что-нибудь?

— Не волнуйтесь, Виктор Иванович, сделаем, — ответил уверенно, но сам задумался: не Бетховена же играть?

Ладно, по ходу дела разберусь. Сначала надо посмотреть, как пройдет концерт, как будет реагировать эта, что уж осторожничать со словами, специфическая публика, и вообще — какой будет общая атмосфера.

Щербаков приехал почти одновременно с нами. Рядом с автобусом у КПП остановилась обычная «Эмка», за рулем водитель, скорее всего, по совместительству он же и охранник. Вместе с Щербаковым к нам подошел его референт, такой лощеный, московский молодой человек, в ладно подогнанной военной форме без знаков различия.

Нагибин сразу бросился к нему с блокнотом наперевес.

— Вениамин, приветствую! — и он попытался приобнять знакомого.

Но референт отстранился и, нехотя, вялой котлеткой, протянул руку журналисту.

Первый секретарь Московского горкома пожал Корзунову руку и слегка пыхтя, попытался быть демократичным.

— Я мог бы на машине проехать, допуск есть, но я — как все. Так что, товарищи артисты, прошу не смущаться и не выделять меня.

Щербаков был не сильно толстым, скорее очень плотным. В принципе, приятный на первый взгляд человек, такой сильно повзрослевший ботаник. Но мне он показался очень уж похожим на сына одного прокурора с птичьей фамилией, и вся его «приятность и обходительность» показались напускными. Не знаю, может, действительно мешаются неприятные ассоциации из моей прошлой жизни?

Михалыч с автобусом остался за стенами этого мрачного места.

— Не нравится мне этот ваш концерт, — хмурясь, проворчал он, подавая нам инструменты.

Иосиф Самуилович посмотрел на ворота и пробормотал себе под нос:

— Оставь надежду всяк сюда входящий…

Но Капуста услышал его слова. Он бросил взгляд на окошко в воротах, подхватил гитару, и только потом, не обращаясь ни к кому конкретно, заметил:

— Да уж, надежды за этими стенами оставлено столько, что и не сосчитать.

В актовом зале клуба «Матросской тишины» было яблоку негде упасть. Заключенные сидели на скамьях плотно, охрана стояла вдоль стен, бдительно следя за «порядком». На сцене стол, стулья — не по центру, ближе к краю, чтобы не мешать нам выступать.

Концерт открыл начальник тюрьмы.

— Граждане, вы знаете, для чего мы здесь собрались. Все слышали приказ товарища Сталина «Ни шагу назад». А кто не слышал, тем зачитали — здесь же, в этом зале. Сейчас перед вами выступит первый секретарь московского городского комитета ВКПБ товарищ Щербаков. Прошу вас, — и он захлопал в ладоши.

В зале раздались жидкие хлопки, но лица «зрителей» были хмурыми, в лучшем случае — равнодушными. «Да, разогреть эту публику будет сложно», — думал я, пока секретарь горкома говорил о войне, о победе над фашистами, о том, что вся страна сейчас рвет жилы, чтобы выбить врага с территории Советского Союза.

После нам надо было исполнить пару патриотических песен и я, плюнув на домашние заготовки, пошептался со своими.

— В этом что-то есть, — согласился со мной дядя Ёся.

— Добре, — кивнул Капуста.

— Кошелек бы не сперли, пока про проходу мим них шли, — Лева Зайцев проверил карманы.

— Ой-вэй, Лева, имею сказать, что в этом зале половина людей не знает словосочетания «Воровская малина», — нахмурился Иосиф Самуилович. — Ты что, сам не видишь, нас будут слушать сегодня враги народа?..

Но — вышли на сцену и хором запели, оборвав разговор на полуслове:

— Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону. Уходили комсомольцы на гражданскую войну. Уходили, расставались, покидая тихий край. «Ты мне что-нибудь, родная, на прощанье пожелай»…

Я не зря решил начать с этой песни, всем известной и, что главное, всеми любимой. Лица в зале светлели, у пары зрителей в первых рядах шевелились губы, видимо, тихо подпевали.

— И родная отвечала: «Я желаю всей душой если смерти, то мгновенной, если раны — небольшой. А всего сильней желаю я тебе товарищ мой, чтоб со скорою победой возвратился ты домой», — я пел, иногда поглядывая в сторону стола: Корзунов что-то тихо говорил начальнику тюрьмы, тот кивал головой, как китайский болванчик.

— Он пожал подруге руку, глянул в девичье лицо: «А еще тебя прошу я — напиши мне письмецо»…

«Надо будет Тамаре написать», — вдруг невпопад подумал я, только сейчас сообразив, что одной строчки на открытке очень мало для девушки, которой, скорее всего, никто кроме меня не пишет.

— «Но куда же напишу я, как узнаю я твой путь?» «Все равно, — сказал он тихо, — напиши куда-нибудь!»… Дан приказ ему на запад, ей в другую сторону, уходили комсомольцы на гражданскую войну…

Лица зрителей были совсем другими, когда мы закончили петь песню, лучшим исполнителем которой, на мой взгляд, был наш «добрый» знакомый — Утесов.

Иосиф Самуилович выступил вперед.

— Товарищи! — обратился он к залу, проигнорировав то, как вскинулся начальник тюрьмы на это обращение, а я подумал, что будет еще один донос — тут к гадалке не ходи.

Напишут: «Обращался к врагам народа со словом „товарищи“, показывая, что сочувствует», — и дальше в том же духе.

— Эта песня о гражданской войне, в которой мы разгромили не только наших внутренних врагов — белогвардейцев, петлюровцев, бандитов всех мастей, но и справились с интервенцией четырнадцати держав, — Иосиф Самуилович говорил это без своего любимого одесского акцента, не просто торжественно, а прямо-таки с левитановской дикцией. — И сейчас мы справимся с фашистскими захватчиками — если будем все вместе, если встанем плечом к плечу!

Следующей мы исполнили песню, которую на ура принимали все слушатели без исключения:

— А нам нужна всего одна победа, одна на всех, мы за ценой не постоим, — и когда мы её спели, в зале раздались первые аплодисменты.

Дальше выступили дядя Ёся с Вовой.

— Иду я такой из бани, морда красная, — это имело успех у всех, и здесь тоже зрители хохотали, наверное, впервые за последнее время забыв о своих бедах.

Потом вышли куплетисты, и песня «У павильона пиво — воды», выражаясь концертным языком, сорвала овации.

— А что все для