Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

мне сразу стала понятна причина постоянных пикировок Михалыча с Кушнером: самый обычный латентный антисемитизм. Скорее, даже не осознаваемый Михалычем, просто водитель испытывает некоторое раздражение из-за условного «образа иного». На самом деле Михалыч не имеет ничего против Иосифа Самуиловича, и если нужно, прикроет ему спину, вытащит из-под огня. Уверен, что спроси его, скажет, мол, Иосиф — хороший человек, но — какой-то не наш…

— Таки не так важно, как зовут мою жену, важнее имя её двоюродной сестры. А двоюродную сестру мой Софочки родители называют Перл. Перл Соломоновна. Фамилия у неё Карповская, но она представляется Полиной Жемчужиной — еще с девятнадцатого года, с Харькова, с гражданской войны осталась подпольная кличка, — ответил старый (вот ведь привычка уже, какой же он старый?) еврей.

— Ни хрена себе, ты взлетел! — выдохнул Михалыч. — Серьезное приданое.

Я не сразу вспомнил, кто такая Полина Жемчужина, но, вспомнив, не хуже Михалыча, подумал: «Охренеть!». А Иосиф Самуилович не просто к слову упомянул имя сестры своей супруги, он, если говорить прямо, попросту «блеснул чешуей» — не удержался. Тоже, кстати, чисто еврейская черта.

Михалыч сел на водительское место и до самого общежития не сказал больше ни слова. Ехали под стенания Вовы про то, что «барабаны» намокли в морской воде, а он даже не может услышать, как они звучат. Бедный Вова, мне до слез было жалко его. Дядя Ёся, как мог, успокаивал этого большого ребенка, обещал, что отвезет барабаны в мастерскую, обработает специальным раствором, просушит и они будут стучать еще лучше, чем раньше.

Только вошли в общежитие, как вылетела кошка. Она неслась навстречу, с селедкой в зубах. За ней, размахивая свернутой в трубочку газетой, гнался Василий Егорович. Лохматая проказница взлетела Вове на плечо, урча и показывая всем своим видом, что добычу она «честно поймала» и будет биться за неё «насмерть».

— Ой-вэй, вы таки посмотрите на этого героя! — воскликнул Иосиф Самуилович. — Нормальные люди с фашистами бьются, а этот с кошками.

— Иосиф, я эту селедку съесть хотел! С картошечкой, с черным хлебушком. Отвернулся на минуту и — вот, — пожаловался комендант. — Так что не язви. Да, Коля, тебе тут письма пришли, пока вас не было. Ваня, отдай почту. Да, тут Зинаиде от сына письмо пришло, передали с оказией. Она мне его раз пять читала. Теперь ваша очередь слушать. Но не переживайте, оно коротенькое.

Он кинул полный сожаления взгляд на селедку, вздохнул и пошел в кабинет.

— Зинаида Ованесовна в комнате? — спросил я.

— Нет. Просила передать, если вы в её отсутствие вернетесь, что пошла в госпиталь, Зою проведать, — он повернулся и, усмехнувшись, добавил:

— На самом деле она пошла ей письмо от Ашотика читать. Хотел бы я посмотреть на этого Ашотика. Почему-то такой маменькин сыночек представляется.

— И зря, партизаны его героем считают, а фашисты ему прозвище Кавказский Зверь дали, — возразил коменданту.

— Надо же, а слушаешь Зинаиду, и сплошные «не простудился бы, пока в засаде лежать будет» и «ноги промочит на болоте», — заметил Егорыч. — Женщины, что с них возьмешь.

Дежурный тем временем достал из стола несколько треугольников, протянул мне. Я сразу узнал точный, аккуратный почерк Тамары. В комнате положил письма на тумбочку и пулей мыться. Тер тело мочалкой до покраснения, морская соль, казалось, въелась намертво. С наслаждением натянул чистую одежду и подумал: «Как мало человеку надо для счастья».

Умиротворение продержалось ровно до того момента, как развернул первое письмо.

«Дорогой Коля, уже пишу тебе третье письмо, и все никак не получается отправить. Наш лыжный батальон застрял в лесах под Ельцом, мы сейчас воюем на Брянском фронте. Я веду счет убитым фашистам — делаю зарубки на прикладе своей винтовки. Их уже двадцать семь. Я гордая такая, что и не высказать! Представляешь, я уничтожила двадцать семь фашистских снайперов! Наш комбат сказал, что будет представлять меня к награде, когда будет пятьдесят убитых фашистов. Осталось всего чуть-чуть. Представляешь, когда мы с тобой поженимся, на свадьбе твоя невеста будет с медалью. Или даже с орденом. Люблю тебя! Твоя Тамара»…

Это третье письмо. Развернул следующее — ага, второе.

«Сегодня мой личный счет пополнился еще одним убитым немцем. Но я не из винтовки его застрелила. Зарезала. Ножом. Он выскочил откуда-то из-за кустов, здоровенный. Хальт, кричит, хальт. А я метнула нож, нас в школе снайперов всему учили. И так ловко метнула, что прямо в кадык попала. Кровь фонтаном. Он так и грохнулся. А потом так противно было, меня так тошнило. Но если бы даже знала, что убивать так тяжело, убила бы снова. Наш командир сказал, что я настоящая боевая подруга. И помог мне умыться, полил воды»…

Развернул следующий треугольник.

«Дорогой мой Коленька, передаю тебе сердечные пожелания хорошего здоровья! Я так хочу, чтобы ты остался живым на этой войне. Знаешь, я иногда не могу уснуть. Вроде бы и устала, и с ног валюсь, но глаза закрою, а перед глазами картины. Счастливые. Войны бы нет и не было. У нас с тобой была свадьба, есть квартира в Наро-Фоминске, в новом доме, детишки. Я хочу троих — двух девочек и мальчика. Мужчинам ведь обязательно нужен сын. Мне папа так говорил всегда. У него нас, дочерей, четверо, вот и учил меня — старшую — драться да мотоцикл ремонтировать. Я и молотком могу работать, и рубанком — да все. Да ты и сам это все знаешь. И дом бы у нас такой красивый-красивый, на полу дерюжки, на окнах занавески ситцевые. И обязательно герань на подоконнике. А осенью бы яблоки в вазе на столе. Я пеку бы блины, а ты играешь на скрипке. А детишки едят блинчики, макают в сметану и смеются. И мне так хорошо-хорошо от этих мыслей становится, даже силы появляются прожить еще один день. И убить еще одного фашиста. Не для себя, а для того, чтобы мои дети когда-нибудь родились и могли смеяться, сидя за столом на высоких стульях и болтая ногами, а на ногах — вязаные носочки, тепленькие, из козьего пуха. Моя мама свяжет. Если она жива. А пока немцы здесь, о детях только и остается, что мечтать. Тут недавно наткнулись на цыганский табор. Семь кибиток. Как они там оказались? Наверное не успели убежать. Фашисты почти всех расстреляли, над женщинами издевались, распороли им животы. Даже детей не пожалели, их просто били головами о ствол дерева, насаживали на обломки ветвей. Они даже лошадей застрелили. А кибитки потом подожгли. Командир сказал, что у немцев какая-то