Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Про бабку Любку и дедочка будем петь? — спросил Вацлав.

Я внимательно посмотрел ему в глаза, там ничего, кроме боли, казалось, не было.

— А ты сможешь? Тут задор нужен, а тебе впору «То не ветер ветку клонит» затянуть, — ответил ему и повернулся к зрителям:

— Друзья! Товарищи! Эта песня написана о моряках-североморцах, но морская душа — она везде одинакова, она просолена морем, закалена им, — и я заиграл мелодию, которая здесь пока еще была новой.

— Прощайте, скалистые горы, на подвиг Отчизна зовет! Мы вышли в открытое море, в суровый и дальний поход. А волны и стонут, и плачут, и плещут о борт корабля, растаял в далеком тумане Рыбачий, родимая наша земля, — я пел песню без купюр и переделок.

Моряки слушали с такими лицами, будто получили от меня не песню, а подарок.

Было очень холодно, промозгло, ветер пробирал до костей. Чайки, которые обычно орут над головами, сегодня прятались. А люди будто не чувствовали холода.

— Корабль мой упрямо качает крутая морская волна, поднимет и снова бросает в кипящую бездну она. Обратно вернусь я не скоро, но хватит для битвы огня. Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, как море мертво без меня…

— Все так, — сказал кто-то из моряков громко, кто-то закивал, соглашаясь с этим.

— Нелегкой походкой матросской иду я навстречу врагам, а после победы геройской к скалистым вернусь берегам. Хоть волны и стонут, и плачут, и плещут на борт корабля. Но радостно встретит героев Рыбачий, родимая наша земля, — когда делал повтор последних строчек, мне уже многие подпевали.

Не знаю, может, мне хотелось немного отвлечь Вацлава от его грустных дум? Или, может, просто добавить хоть чуть-чуть радости этим людям, многие из которых не доживут до лета, а многие не переживут и этот день. Я поставил аккордеон в кофр, взял гитару.

— Шаланды полные кефали в Одессу Костя привозил, — запел я. — И все биндюжники вставали, когда в пивную он входил. Я вам не скажу за всю Одессу, вся Одесса очень велика, но и Молдаванка и Пересыпь уважают Костю-моряка!

Глаза у людей стали мягче, на суровых лицах появились улыбки. Вообще-то я рисковал, песня появится очень скоро, в сорок третьем, но махнул рукой: семь бед — один ответ!

Вообще-то сейчас не принято поддерживать аплодисментами во время концерта, хлопают строго после исполнения каждого номера. Но эта песня так зажигала, что хлопали дружно, буквально повторяя ритм песни.

— Фонтан черемухой покрылся, бульвар Французский был в цвету. «Наш Костя кажется влюбился», — кричали грузчики в порту… Я вам не скажу за всю Одессу, вся Одесса очень велика…

Где сейчас та Одесса? Оккупирована румынами, они присоединили Одессу как румынское губернаторство Транснистрия, что особенно задевало настоящих, истинных одесситов. Но Одессу не захватывали, её просто оставили. Наши войска вышли из города и вывели гражданское население. Не всех — сколько успели…

— Ой-вэй, подарок старику сделал! — воскликнул дядя Ёся, когда я закончил петь. — Продиктуй мне слова!

— И мне тоже! — крикнул кто-то из зрителей.

Пока остальные собирали инструменты, я три раза продиктовал «Шаланды» и два раза «Скалистые горы».

До вечера дали еще три концерта — по госпиталям, небольших, по три-четыре песни. Захотелось спеть что-то душевное, глядя в лица раненых, совсем юных красноармейцев, почти мальчишек.

— Ах, война, что ты сделала подлая:

Стали тихими наши дворы.

Наши мальчики головы подняли,

Повзрослели они до поры.

На пороге едва замаячили

И ушли за солдатом-солдат…

До свидания мальчики, мальчики!

Постарайтесь вернуться назад.

Нет, не прячьтесь, вы будьте высокими,

Не жалейте ни пуль, ни гранат.

И себя не щадите и всё-таки

Постарайтесь вернуться назад!

Ах, война, что ты, подлая, сделала:

Вместо свадеб — разлуки и дым.

Наши девочки платьица белые

Раздарили сестрёнкам своим.

Сапоги. Ну куда от них денешься?

Да зелёные крылья погон.

Вы наплюйте на сплетников, девочки,

Мы сведём с ними счёты потом.

Пусть болтают, что верить вам не во что,

Что идёте войной наугад.

До свидания, девочки, девочки,

Постарайтесь вернуться назад!

Медсестры плакали. Я тоже сморгнул слезу. Гениальная песня великого Окуджавы. Она появится только в конце пятидесятых годов, и будет долго-долго жить в сердцах советских людей. Почему-то вдруг вспомнилась другая война — там, в моем времени. И ведь воюют друг с другом люди, выросшие на одних песнях…

Вечером «проводили» мальчишек Тани Смирновой. Вацлав сам устроил их в самолете.

— А ты со мной поедешь? — старший мальчишка вцепился в Вацлава и не хотел его отпускать. — Ты, как мамка, на небо не уйдешь?

Вацлав передал ребенка медсестре. И тоже сунул ей листок с адресом.

— Пожалуйста, напишите мне, куда определят мальчиков?

— Обязательно, — ответила девушка и, устроив детей у себя на коленях, начала их укачивать.

Еще два концерта давали на следующий день, и третьим днем отправились назад, на большую землю.

Я стоял у борта и смотрел на тающую в темноте Керчь.

Что думают в таких случаях? Спасите наши души?..

Я всю свою жизнь слушал песни Владимира Высоцкого, очень любил их. Но вот петь как-то ни разу не доводилось. Его песни несли на себе какой-то особый, авторский шарм, над каждой строчкой, над каждой нотой будто парил хриплый, резкий голос автора.

— Спасите наши души, мы бредим от удушья, спасите наши души! Спешите к нам, — тихо пропел я, за что получил ощутимый толчок в спину.

— Сдурел⁈ — прошипел старый моряк. — Мы на море, а ты тут беду кличешь!

— Молчу-молчу, — уверил его.

Но из головы не мог прогнать эти строки. Потом в мозгах закрутились другие. Так бывает, привяжется куплет и ты его проговариваешь про себя, проговариваешь: «В море ветер, в море буря, в море воют ураганы. В синем море тонут лодки и большие корабли. Корабли на дно уходят, с якорями, с парусами»…

Ночь, черная, беззвездная, казалось, давила сверху. Раненые лежали вдоль борта, я не видел в темноте их лиц, только белые пятна бинтов, слышал тяжелое, с присвистом, дыхание.

И сразу же далекий, нарастающий гул моторов над нами.

— Суки фашистские… — сказал, словно плюнул сквозь зубы старый моряк.

Первый взрыв ударил с левого борта. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги. Видимо, первая контузия дает знать.

— Шлюпку! Шлюпку на воду! Раненых! — кричал кто-то из моряков.

— Инструменты! Инструменты спасайте! — тонкий голос старого еврея потонул в общем гуле.

Скрипка, аккордеон, гитары отправились с ранеными. Туда же едва ли не силой запихнул дядю Ёсю. Первая шлюпка отошла, за ней вторая. Следующий взрыв