Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Так капуста — это не еда? — девушка прыснула. — А мы-то, мы-то! С ног сбились, эту капусту отыскивая!

Спустившись с трапа, передал младшего Вове. Старшего мальчика поднял на руки.

— Де капустя? — спросил он.

— Найдем, — пообещал ему.

— Плавда? — он смотрел на меня серьезно.

— Правда, — ответил ему и подумал, что уверенности в этом не чувствую.

Море сейчас казалось мне стихией, абсолютно враждебной человеку. Весь мой опыт в прошлой жизни ограничивался курортом, пляжем с теплым песочком — и все. Да и на корабле я никогда не был, разве что речной трамвайчик — не более. Собственно, и качку-то плохо переносил.

— Вова, тамтамы где? — спросил четко, убедившись, что Вова смотрит на меня.

— Михалыч забрал, — ответил он.

Хоть одна хорошая новость! Молодец наш водитель, наверняка с ночи дежурил, ждал.

— А сам он где? — задал вопрос, впрочем, не надеясь на внятный ответ, но Вова четко сказал:

— Там шлюпку с ранеными прибило, он поехал за дядей Ёсей.

Ноги вдруг стали слабыми, вздох облегчения вырвался из груди с каким-то присвистом: живы!..

— Михалыч сказал ждать здесь, никуда не уходить, — сообщил Вова.

Ну и как ждать на морозе, на холодном ветру с детьми?

Быстро зашагал к зданию порта, устроил Вову с ребятишками, строго-настрого наказал не двигаться с места. Сам вернулся на пристань.

Наш автобус появился минут через сорок.

— Ой-вэй! Живы! — выскочив из салона, Иосиф Самуилович обнял меня. — Я таки верил, что настоящие люди не тонут в какой-то водичке!

— Вообще-то в водичке кое-что другое не тонет, — проворчал Михалыч. — Давай в автобус.

— Михалыч, сейчас туда, — показал рукой на здание порта. — Вову забрать.

Уже через полчаса мы выехали из Тамани. В салоне было натоплено так, что я, наконец-то согрелся. Ребятишки, накормленные и умытые, засыпали на нижней кровати. Вацлав, сидя напротив, тихо пел им колыбельную. Вова улегся на верхнем ярусе и сразу же засопел. Я его понимаю, ночка выдалась еще та. Мы с Иосифом Самуиловичем сидели возле кабины и тихо разговаривали. Михалыч иногда вставлял слово в нашу беседу.

Дядя Ёся рассказывал, очень ярко, образно, как эту ночь пережили они с Вацлавом.

— Таки ваш покорный слуга за ночь имел несчастье раз десять проститься с родной Одессой! Ой-вэй, Ёся, думал я, не гулять тебе по Дерибасовской, не есть биточки из тюлечки, которые готовит тетя Софа, чтоб ей быть всегда радостной у плиты! Но главное — инструменты! Инструменты целы! — и он погладил свою скрипку.

— Как вы сами целы остались, — подал голос Михалыч. — Вас же чудом не унесло в открытое море, а там все, пиши пропало. Повезло, что бомбежка началась, когда уже вошли в Таманский залив. Я вообще удивляюсь нашему везению, так-то по уму уже раз десять погибнуть могли — и утонуть, и замерзнуть. Моя бабка, земля ей пухом, говорила, что когда рядом заговоренный — ничего не надо бояться. Его удачи на всех, кто рядом, хватает.

— И кто, таки смею спросить, у нас имеет счастье иметь блат у Бога? — дядя Ёся хитро усмехнулся и посмотрел на меня с вопросом.

— Думаю, что Вова, — ответил ему вот нисколько не кривя душой.

— Это да, — Михалыч у себя в кабине хохотнул. — Бог дураков любит.

— Ой-вэй, наш большой мальчик блаженный, он не дурак, — тут же вступился за Вову Иосиф Самуилович.

— Так я же не в плохом смысле, — поспешил оправдаться Михалыч. — Просто на Руси с древности деревня без дурочка или дурочки — ну или блаженного — не стоит. Почему так — не знаю. Но когда в деревне есть человек не от мира сего, тогда все в порядке. Или, как говорила моя бабка, удачи на всех кто рядом, хватает. А вот кто обидит такого человека, тому не видать на этом свете счастья. Да и на том спросят вдвойне…

Разговор затих как-то сам собой. Каждый думал о своем. Я думал о блаженных. Странно, но почему-то дураками считают тех, у кого нет ни одной грязной мысли. Кто живет даже не одним днем — одним моментом. Люди, которые не боятся будущего, не плачут о прошлом, не копят на черный день, потому что у них все дни светлые, в общественном сознании — дураки. А они искренне не понимают. Зачем надо копить деньги, иметь много вещей, страдать от потери материального имущества. День прошел — и ладно, и хорошо… В моей прошлой жизни инфоцыгане из каждого чайника вещают о гармонии с Вселенной, проводят тренинги, причем за хорошие деньги, а на самом деле все просто — любить надо, не осознавая эту любовь умом. Пусть даже тебя и назовут дураком…

— Дядь Ёсь, а ты любил кого-нибудь? Почему не женат, почему нет детей? — спросил настройщика. — Ты же рассказывал про арфистку, почему она не ответила на твои чувства?

— Ой-вэй, таки она не знала, на что отвечать, — Иосиф Самуилович вздохнул. — Разве я мог подойти с грубыми словами к женщине, чьи руки порхают по струнам, как бабочки, чьи пальцы делают таки самю божественную музыку? Зачем ей какой-то плюгавенький настройщик роялей и других инструментов, чтобы им не знать фальшивых нот?

— Так вы что, ей так ничего и не сказали? — вот тут я удивился, и сильно: при всей пронырливости и даже некоторой наглости старого еврея такого трепетного отношения к объекту любви и такой стеснительности я не ожидал.

— Сначала я просто любовался издалека. А потом она вышла замуж и ушла из консерватории. Но иногда мне снится, как она играет на арфе, — сказал он с таким счастьем, с таким смиренным благоговением, что я подумал: «И кто же у нас блаженный? Уж не дядя Ёся ли?»…

— А что потом было? Вы с ней виделись? — Михалыч даже высунулся из кабины.

— Ты на дорогу смотри, — проворчал дядя Ёся. — А что было? Больше я её не видел. Уже четверть века прошло.

— А на кого она тебя променяла? — не унимался водитель. — За кого замуж вышла?

— Таки эти сведения я не искал. Зачем? Главное — она счастлива с кем-то, кто лучше меня, — с совершенной убежденностью ответил Иосиф Самуилович. — Я даже не знаю, какая у неё фамилия сейчас. Для меня она навсегда останется Амалией Аксеновой.

— Странный ты, Ёся, я б с любым соперником пободался за свою бабу! — воскликнул Михалыч.

— Был таки соответствующий опыт, что выросло то, чем можно бодаться? — ехидно заметил старый еврей. — Или просто кальция в организме много?

— Да иди ты в баню, — рассердился Михалыч. — Вот как только забуду, почему