Фронтовая бригада "Огонек" 1942 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Быстрее, быстрее в бомбоубежище! — закричал на нас красноармеец. — Нельзя тут стоять!

И побежал первым. Мы за ним.

Я мысленно похвалил себя, что оставил Зайцева и Зинаиду Ованесовну в Москве, хотя оба порывались поехать. Эти концерты будем давать вчетвером, но я не думал, что придется начинать сразу. Вот уж действительно, с корабля на бал! В бомбоубежище народу — яблоку негде упасть. Женщины, дети, старики.

— Музыканты? — как бы между делом поинтересовался старичок лет восьмидесяти. — Спели бы что-нибудь. Глядишь, дети бы плакать перестали. Им по времени-то уже седьмой сон пора видеть, а вот как в войну-то? Вытащили из кроватей, да в бомбоубежище.

Мы с Капустой переглянулись.

— Яхорошую колыбельную знаю, — тихо сказал он.

— Я тоже, — ответил ему.

— Давай ты первый, — и он взял гитару.

— Море шумит грозной волной, чайка летит рядом с кормой. Что ж вы, друзья, приуныли, — запел я, сначала без аккомпанемента, — песни морские забыли? Я вам песню спою, песню старенькую. Нам её пели у колыбели, баюшки-баю.

Детский плач стих. Ребятишки смотрели на нас сонными глазенками, в глазах матерей была благодарность. И страх. Дети на войне — это всегда страх, всегда ужас в сердцах матерей, отцов, бабушек. И потом, долгие годы после войны не пройдет этот страх, не отпустит. — Сней мы росли в доме родном, и унесли в сердце своем, — я пел, а Вацлав тихо перебирал струны.

Обратил внимание, что Вова, до этого клевавший носом, заснул одним из первых — стоя, прислонившись к стене. Он обнял самый большой из своих тамтамов и положил на него голову, прижавшись щекой к крепкой коже инструмента. Улыбнулся, вспомнив с каким трудом уговорили этого большого ребенка не брать в поездку Пушка. Кошка, кстати, на удивление быстро освоилась в общежитии, похорошела, за неделю, что выпала между поездками, даже набрала вес. Подкармливали её все. Так и звали её Пушком, только Василий Егорович называл Пушинкой.

— С нами живет она в море, недругам нашим на горе, и в суровом бою мы за землю свою недругов сходу клали на воду, баюшки-баю, — опять я «обгоняю» время — морская колыбельная будет написана только в сорок третьем году. — Ветер несет вдаль облака, с ними летит песнь моряка, где бы, друзья, мы ни были, песен родных не забыли. И в далеком краю я ту песню спою, к мы сумели, так и пропели: «Баюшки-баю».

На мой взгляд и слова, и песня так себе, средненькая, но на фронте она стала популярной. На фронте любые песни сразу приживались, потому, что другого средства отключиться от войны не было. Разве что письма из дома и «наркомовские» сто граммов?..

— Дяденька, — меня подергал за полу полушубка мальчишка лет семи. — Дяденька, а вы про медвежат песню знаете?

— Знаю, — улыбнулся я.

Раскрыл кофр, достал аккордеон.

Песня про медвежат? Она появится нескоро, но сразу же станет любимой и детьми, и взрослыми. Мне кажется, на постсоветском пространстве нет такого человека, который бы не узнал её с первых звуков.

— Ложкой снег мешая ночь идет большая, — запел я, — что же ты, глупышка, не спишь? Спят твои соседи, белые медведи, спи скорей и ты, малыш. Мы плывем на льдине, как на бригантине, по седым, суровым морям. И всю ночь соседи, звездные медведи, светят дальним кораблям…

Я пел и смотрел на Вову. Он улыбался во сне.

Интересно, что ему снится?

Может быть, звезды?..

Или медведи?

Глава 11

— Давайте, помогу, — Вацек подошел к женщине, которая сидя прямо на полу, укачивала двоих ребятишек.

Она повернула к нему измученное лицо, под глазами черные круги. Совсем молоденькая, лет двадцать с небольшим. Худющая, почти прозрачная. Ребятишки — видимо, погодки, одному около двух, другому то ли есть год, то ли нет.

— Давайте, я покачаю, — предложил Капуста.

Я положил баян, взял на руки второго малыша.

— Правда, вы поспите сами, — успокоил, заметив сомнение в её глазах. — Помочь-то вам не кому?

— Мужа на фронт забрали. И сразу похоронка пришла. Ещё в сорок первом году, — она всхлипнула. — Младшего даже увидеть не успел. А родни у нас нет. Мать умерла недавно, отец — тоже на фронте.

— Как тебя зовут? — Капуста смотрел на девушку с таким выражением на лице, как будто долго-долго искал и вот — нашел.

— Таня… — она смутилась. — Татьяна Смирнова.

— Спите, Татьяна Смирнова, — Капуста улыбнулся.

Молодая женщина закрыла глаза и сразу же заснула — тут же, на полу, подложив под щеку руку. Она хмурилась во сне, всхлипывала. Что уж ей снилось после долгой зимы в разрушенном городе? Почему она не смогла выехать в эвакуацию? Не успела?

— Каротки сьнежаньски дзянек, падовжав на бараний скок, — тихо напевал Капуста, укачивая малыша. — Вихура свисча па-над апусцелым садом.

Я как-то слышал эту колыбельную. Очень душевная, и мелодия такая, что вся темнота, вся боль с души слетает. В ней о Святом Николае — или деде Морозе, который спешит к ребятишкам с подарками.

Но — не к этим детям.

— Отбой воздушной тревоги, — буднично сообщила дежурная по бомбоубежищу.

Народ начал расходиться, люди потихоньку, с опаской, выходили на улицу. Иосиф Самуилович безуспешно пытался разбудить Вову. Кричать было бесполезно, а на попытку растормошить Вова отреагировал шлепком — примерно таким, каким бы прихлопнул муху. Дяде Ёсе этого хватило — он отлетел где-то на метр и с трудом удержался на ногах.

— Ой-вэй, таки я не тем умом, который сверху, думаю, — настройщик хлопнул себя ладонью по лбу и сделал еще заход.

На этот раз он не стал трогать нашего барабанщика, а тихонько попытался забрать у него тамтам. Вова тут же открыл глаза и громыхнул:

— Это мой барабан!

— Твой, Вова, твой, — дядя Ёся показал еще на один, стоявший у его ног. — И этот твой, забирай, пойдем на ночлег устраиваться.

Вацлав передал мне второго ребенка и попытался разбудить их мать. Но Таня Смирнова не реагировала на прикосновение. Он потряс сильнее — ничего. Я передал детей дяде Ёсе и присел рядом с молодой женщиной. Приложил палец к шее — пульса не было.

— ?..

Вацлав смотрел на меня с такой надеждой, что я не смог вымолвить ни слова, просто покачал головой. Лицо Вацека перекосила гримаса горя.

Он поднял женское тело и пошел к выходу. Я повесил на плечо аккордеон, остальное всучил Вове и, взяв одного малыша на руки, пошел следом за ним.

— Каждый раз