Бабник: Назад в СССР 3 - Роман Фабров

Выйдя на крыльцо школы, я сразу заметил Коровкину: она с физиономией бультерьера поджидала меня у ворот, сердито прохаживаясь туда-сюда по подмёрзшей дорожке.

«Вот ведь познакомился на свою голову, — мысленно выругался я, застыв на верхней ступеньке. — И что теперь делать? Мне только скандалов у всех на глазах ещё не хватало. Может, просто жёстко отшить её? Сказать, чтобы даже не подходила, и поставить точку? Но обиженная баба в ярости — страшная сила. Коровкина, может, и недалёкая, но от ревности вполне способна побежать жаловаться Никоновой или директору про „аморалку“ школьного комсорга. На дворе как-никак семидесятый год: тут партийные чинуши за такой „облико морале“ так прижмут, что про комсомол можно будет забыть навсегда. Нет, плодить врагов на ровном месте — не мой метод. Война с этой фурией для меня сейчас совсем некстати. Умнее будет включить дипломатию: проводить её, например, до дома и спокойно всё обсудить, мягко свести к дружескому расставанию. Девка она, конечно, видная, но терпеть её закидоны — нет, уж увольте. Перетопчется».

Сделав глубокий вдох, я нацепил на лицо самую добродушную улыбку, на какую только был способен, и спустился по ступенькам.

— Тань, ну ты чего на таком холоде стоишь? — как можно мягче произнёс я, сокращая дистанцию. — Нос уже вон совсем синий, замёрзла ведь вся. Пойдём, я тебя до дома провожу. По дороге спокойно и поговорим.

Такой заход сбил Коровкину с толку окончательно. Она явно готовилась к продолжению ссоры и держала наготове кучу нецензурных словечек, а тут моё неожиданное проявление заботы разом погасило её боевой порыв. Шмыгнув носом, она поправила воротник пальто и буркнула с недоверием:

— Ну пошли, Лёшка, поговорим.

Мы вышли за школьные ворота и неторопливо побрели по переулку, который потихоньку засыпало хлопьями белого снега. Под ногами тихо хрустели прихваченные морозцем лужи.

— Тань, ты пойми меня правильно, — мягко начал я, заглядывая ей в глаза. — Я сейчас по уши в комсомольской работе, мне откровенно не до амурных дел. Сам, если честно, не ожидал, что после назначения всё так завертится. Теперь свободного времени вообще ни минуты: сверху хотят результатов, а если что устроят проверки…

— Это из райкома что ли? — шёпотом спросила она и картинно испуганно прижалась к моему плечу.

— И из него в том числе, — с видом уставшего человека вздохнул я. — Поэтому очень прошу: потерпи немного, не устраивай мне сцен в школе. Сейчас пойдут лишние разговоры за спиной, а они никому не нужны — ни тебе, ни мне. Договорились?

После этих слов Коровкина как будто растаяла. Ей вдруг стало казаться, что она причастна к чему-то важному, и от прежнего бультерьера не осталось и следа. Желая вернуть мой интерес и окончательно закрепить за собой статус девушки комсорга, она у самого подъезда пятиэтажной хрущёвки резко затормозила.

— Лёш… поцелуй меня, — и сложила губы трубочкой, явно показывая, что простым поцелуем я от неё не отделаюсь.

Впрочем, я не стал этого делать прямо на улице. Хоть на дворе практически никого, но бдительные советские бабушки не дремлют: мигом поднимут шум — мол, посмотрите, чем молодёжь у всех на виду занимается! А то, чего доброго, милицию вызовут. С них станется — они же бабушки, и им можно.

— Идём в подъезд, — тихо шепнул я ей на ухо и, взяв за руку, потянул за собой.

Мы поднялись по бетонным ступеням до четвёртого этажа и остановились возле её квартиры. У дерматиновой двери Танька повернулась ко мне и робко положила руки на плечи. Я наклонился и чмокнул её по-пионерски — целомудренно, без лишней страсти. Но такой сдержанный жест девчонку определённо не устроил. Она скривила мордашку и сама отчаянно прильнула к моим губам.

Стоя на лестничной клетке, мы целовались, а бушующие гормоны в моём теле кричали куда громче здравого смысла. Надо было остановиться, но в голове вдруг всплыла недавняя история с Валентиной: её бывший муж неожиданно вернулся, и я остался тогда ни с чем. Это воспоминание только подлило масла в огонь.

Когда снизу послышались неторопливые шаги, Танька тихо шепнула мне прямо на ухо:

— Идём ко мне. Мать только к шести с завода придёт, у нас ещё куча времени…

Она торопливо повернула ключ в замочной скважине, распахнула дверь, и мы буквально ввалились в тёмную прихожую.

Внутри была самая обычная скромная советская квартира. На стенах — блёклые бумажные обои в мелкий цветочек; кое-где они уже отошли у плинтусов, обнажив серые стыки штукатурки. В углу сиротливо громыхал старенький холодильник «Саратов».

Не отрываясь друг от друга, мы, только скинув обувь, добрались до комнаты и упали на узкую кровать.

Танька словно лань соскочила с кровати в чём мать родила, накинула тоненький халатик — тот, что едва прикрывал её девичьи прелести — и упорхнула на кухню ставить чайник. Нам обоим сейчас нужно было перевести дух после такого бурного марафона.

Я остался лежать на смятых простынях, чуть прикрыв одеялом своё мужское достоинство, и тяжело, прерывисто дышал, уставившись в побелённый потолок.

Спустя минуту она бесшумно впорхнула обратно, приоткрыла балконную дверь и выскользнула наружу. В комнату тут же потянуло ноябрьской свежестью, но вместе с ней принесло горьковатый запах табака.

Когда Танька вернулась, зябко поводя плечами, и аккуратно притворила за собой дверь, я негромко спросил:

— А мать-то твоя знает, что ты куришь?

Она бросила на меня короткий взгляд и усмехнулась:

— Конечно, знает. Мы с ней иногда вечером на кухне откроем форточку и сидим, дымим, обсуждаем свои бабские дела. Ладно, Лёшка, вставай, а то мать скоро с завода придёт.

Искушать судьбу я не стал. Быстро поднялся, отыскал разбросанную в порыве страсти одежду и натянул её на себя. Пригладив пятернёй растрёпанные волосы, пошёл за Танькой на кухню. Там надрывно, на одной ноте, пищал закипевший чайник.

В тусклом свете кухонной лампочки скромность их быта была видна невооружённым глазом. Старенькая газовая плита «Лысьва», вся во въевшихся следах от готовки пищи, облупившийся радиатор под окном, простенький кухонный стол. Всё вокруг говорило о том, как нелегко им живётся вдвоём на одну зарплату матери.

Мы пили обжигающий чай. Девушка расслабилась, растеряв свою привычную спесь, и даже немного разоткровенничалась. Я молча слушал её, машинально помешивая сахар. Я и не подозревал, что своего отца она никогда не видела. Мать, как в народе говорили, «нагуляла» её по молодости, и теперь в одиночку ей приходилось