Бабник: Назад в СССР 3 - Роман Фабров

— А теперь бери куртку, сумку — и кругом, шагом марш на урок!

Я послушно развернулся к двери, и в этот момент она от души шлёпнула меня ладонью по заднице.

— Давай, давай, иди и не оборачивайся, — засмеялась она игриво. — Я сама тут всё закрою.

Прикрыв за собой дверь комсомольской комнаты, я направился в школьную раздевалку, по дороге озадаченно размышляя: «Что это, чёрт возьми, сейчас вообще было? То „целуй“, то по заднице хлопает… Барыня шалить изволит? Ох уж эти странные замашки комсомольского босса…»

Быстро повесив куртку в гардероб и переобувшись в сменку, я двинулся на второй этаж. Звонок на урок прозвучал уже давно. Поднимаясь по лестнице, я мысленно представлял, какую недовольную мину состроит учительница, когда я бесцеремонно завалюсь в кабинет посреди урока. Впрочем, у меня имелось железное алиби, на которое можно было списать сей казус: против авторитета второго секретаря Райкома обычная школьная учительница вряд ли посмеет даже косо посмотреть в мою сторону.

Всё так и вышло. Стоило мне открыть дверь кабинета географии и вежливо объяснить, что меня по важным комсомольским делам лично задержала товарищ Никонова, как Мария Евгеньевна тут же успокоилась и понимающе кивнула в сторону моей парты.

Я прошёл на своё место, достал из сумки тетрадь, ручку и учебник географии за девятый класс и принялся прилежно слушать монотонный рассказ учительницы. Однако спокойно посидеть мне не дали. Спустя буквально десять минут дверь класса снова приоткрылась. В кабинет заглянула секретарь директора школы и, кивком поздоровавшись с учительницей, громко произнесла на весь класс:

— Мария Евгеньевна, извините. Гаранин, тебя Николай Степанович к себе в кабинет срочно вызывает.

Глава 8

Я поднялся со своего места под прицелом любопытных глаз одноклассников. Мишка Смирнов, сидевший за соседней партой, удивлённо вылупил глаза и дёрнул меня за край пиджака, мол, что опять, но я лишь успокаивающе подмигнул ему и зашагал к выходу.

— Вызывали, Николай Степанович? — вежливо спросил я, сначала постучавшись, а затем осторожно заглянув в приоткрытую дверь.

Директор сидел за массивным столом под портретом Брежнева и выглядел, мягко говоря, неважно. Его обычно гладко выбритое лицо казалось землисто-серым, воротничок сорочки был нервно расстёгнут, а в воздухе густо пахло корвалолом. Одной рукой Николай Степанович судорожно сжимал стакан с мутной водой, а вторая заметно подрагивала, когда он начал убирать в ящик стола алюминиевую банку с валидолом. Сердечко у мужика явно пошаливало, и пятничный инцидент окончательно подкосил его здоровье. Он тяжело, со свистом выдохнул, поставил стакан и уставился на меня затравленным взглядом.

— Заходи, Гаранин, заходи… — глухо произнёс он, промокнув платком капли пота на лысине, хотя в кабинете было довольно прохладно. — Ты присаживайся. Разговор у нас… деликатный. Алексей, ты пойми меня правильно. Я тридцать лет в народном образовании. Школа у нас образцовая, на хорошем счету в Гороно. И тут такое… Прямо с праздничного концерта тебя увозят! Сверху мне уже сто раз звонили, требуют подробностей, а я им что могу ответить? Не знаю, мол, ничего, мне не докладывали? Вот то-то и оно, — хлопнул он негромко ладонью о стол. — Вот скажи мне как коммунисту, Алексей… Чего они тебя забрали? Может, ты что натворил, а мы не знаем? Мы ж не звери какие, если надо — напишем тебе достойную характеристику, тем более ты не самый проблемный ученик в школе. Чего они от тебя хотели-то? Расскажи мне, и вместе подумаем, как быть дальше. Всё же у меня житейского опыта побольше, чем у тебя!

Он подался чуть вперёд, вдумчиво заглядывая мне в глаза и ожидая ответа.

Я цинично хмыкнул про себя, глядя на этого побитого нервами мужичка, и мне даже стало его жалко. Хотя не скрою, первой мыслью было провернуть с ним ту же схему, что и со Светланой, — и стребовать с него за информацию что-нибудь. Но, взглянув на его бледное, осунувшееся лицо и синюшные губы, я тут же отбросил эту идею. Торговаться с пожилым, искренне желающим мне добра человеком, которого вот-вот хватит инфаркт на рабочем месте, было бы последним свинством. Не в моих это правилах.

— Николай Степанович, вы только не волнуйтесь так, — максимально спокойно произнёс я, добродушно улыбнувшись. — Честное комсомольское, вам, вашей работе и тем более репутации школы ничего не угрожает.

— Лично к вам там вообще нет никаких вопросов, — сказал я усевшись на стул прямо напротив него, хотя он не давал мне разрешения садиться. — Всё дело в Игоре и его папаше, — спокойно продолжил я, глядя на замученного лекарствами человека. — Следователь очень попросил меня не афишировать эту некрасивую историю, а лучше всего и вовсе забыть о ней. Там, на самом «верху», приняли решение весь этот скандал с делегацией из ГДР спустить на тормозах. Вроде и было, да жизнь продолжается, а кто, как говорится, старое помянет — тому… Ну, вы сами понимаете. Рассказываю вам, Николай Степанович, всё честно, как на духу. Поэтому дам вам совет: не волнуйтесь вы так, а то на вас, право слово, лица нет.

Директор задумчиво почесал лысину, а потом, взяв стакан, опрокинул его в рот, словно там была не обычная вода, а что-то покрепче.

— Значит, говоришь… спустили на тормозах? — сипло переспросил он уже более спокойным голосом, и было очевидно, что давивший на него груз ответственности вмиг исчез. — Алексей, ты ничего не путаешь? Комитет… и спустить всё на тормозах? Разве такое может быть?

— Ничего я не путаю. Там, как я понял, поступил звонок откуда-то с самого высокого уровня, возможно даже из ЦК. Точно утверждать не берусь, но именно такое впечатление у меня осталось после разговора со следователем. Так что вы тоже, как бы это выразиться поинтеллигентнее, особо не распространяйтесь о том, что я вам рассказал. Не знаю, так ли важна эта информация, но, во избежание неприятностей… — улыбнувшись, я почесал подбородок.

Он со свистом выдохнул — словно сдувшийся воздушный шарик. Поставил стакан на стол и откинулся на спинку стула, прижимая ладонь к груди — туда, где ещё недавно бешено колотилось его больное сердце. По всей видимости, наконец-то валидол начал действовать, щедро подкреплённый такими хорошими новостями.

— Вот ведь… Пронесло, — хмыкнул Николай Степанович, и на его сером лице впервые появилась вымученная улыбка. — Ну вот и здорово. А то ведь я, Алексей, грешным делом подумал, что всё… Конец моей педагогической карьере. Из-за одного оболтуса всю школу бы наказали. В РОНО ведь тоже сидят те ещё