Дневник добровольца. Хроника гражданской войны. 1918–1921 - Георгий Алексеевич Орлов

ревностную бескорыстную службу в течение всей гражданской войны, отметил заслуги дивизиона, неоднократно отмечаемые высшим командным составом, и указал на то, что, по его мнению, мы еще послужим на пользу родине. Затем он прочел приказ Главнокомандующего, по которому от службы освобождались все генералы и штаб-офицеры, не получившие штатных должностей при последнем распределении; все офицеры, получившие высшее военное образование; офицеры и солдаты, имеющие категории и возраст свыше 43 лет, в том случае, если они выразят на это свое желание.

Дальше генерал Ползиков указал, что у каждой хорошей части есть традиции, которые нужно строго соблюдать. По его мнению, мы всё время воевали вместе, страдали вместе, делили радость и горе, а поэтому нам нужно всем вместе оставаться до конца, каким бы этот последний ни был. Удерживать он никого не собирается, а запугивать тем более, но предупреждает, что те, которые уйдут, согласно этому приказу, обратно в Дроздовскую артиллерию приняты не будут. «Этим ненадежным, малодушным и ловчилам — скатертью дорога! Возврата им в Дроздовскую артиллерию не будет. Это мое слово и я заручился уже согласием в этом отношении командира бригады генерала Фока». Дальше он просил прежних комбатов и комдивов указать всех малодушных, ненадежных и ловчил, чтобы от них можно было бы избавиться. Сбежавших и возвращающихся солдат он разрешил принять и просил не накладывать на них взысканий, они, дескать, уже наказаны за свою неосмотрительность.

Потом сообщил, что питаться мы будем отдельно от пехоты, что уже выбран бригадный интендант, которому присвоили новый термин «бригинт». Работы по лагерю и наряды за продуктами требуют громадного расхода людей, поэтому пока занятий не будет. Нам обещают обмундирование и ботинки, вывезенные еще из Крыма. Бессапожных, то есть в совершенно развалившихся сапогах, в дивизии около 50 %. Флот наш признан, и этой ночью полностью прошел в Бизерту (северное побережье Африки) для ремонта. Относительно признания армии пока ничего не известно. По его словам, генерал Фок озабочен довольно интересным предметом: если нас признают и выдадут пушки, то где можно устроить парк? Несколько комично это в данное время. С пристани в лагерь будет проведена узкоколейка, тогда наряды сократятся и у нас начнутся занятия. На этом он закончил.

Говорил он плохо, с остановками и запинаниями, причем в первой половине речи относительно традиций и приказа о малодушных так сгруппировал свои положения, что сначала никак нельзя было понять, к чему он клонит. Называть же тех офицеров, которые честно воевали и теперь по некоторым соображениям решили уйти, ненадежными и ловчилами — это, по-моему, неправильно. Нужно не упускать из виду, что даже наше ближайшее будущее темно и что вся эта история может окончиться тем, что совершенно неожиданно могут сказать всем, что с этого момента мы предоставлены исключительно сами себе. Генералы, может быть, и пристроятся, а наш брат, который сразу в массе будет выброшен за борт, что он будет делать? Каждый заботится сам о себе, другие о нем не позаботятся.

Из нашей батареи, согласно приказу, уходит подполковник Шапаровский[260] (бывшей 4-й батареи), у которого на руках сестра, жена и ребенок.

12.12.1920. Ничего особенного. Началась так называемая обычная, крайне не интересная жизнь. Когда воевали, разве такими представлялись конец военных действий и начало мирной жизни? Тогда хотелось тишины, спокойствия, мирной жизни в нормальной обстановке, без утомительных дневных и особенно ночных походов, без боев, стрельбы, гермидеров. Теперь всё это есть, но нет нормальной жизни и снова хочется, по крайней мере мне, шума, треска, стрельбы и боев, риска жизнью и изнурительных походов, значительно больше, чем такой «спокойной» жизни, какую мы ведем здесь. Некоторые же, судя по их разговорам, предпочитают влачить здесь жалкое существование, чем снова попасть в боевую обстановку, невзирая ни на что, они довольны, что война окончилась.

Играл сегодня опять до ночи на драхмы и снова очень неудачно.

13.12.1920. Жить, в общем, здорово паршиво. Самое скверное, что у нас негде посидеть, все постели размещаются на земле в ряд, всё время ходишь ногами по своим вещам. Нет дощечки, чтобы сделать полочку или столик. Сегодня чернокожие привезли палатки и, ничего не говоря, свалили их около нас и уехали. Мы использовали этот случай и мигом растащили ящик, в котором привезены были окна. Нам с Адамовичем удалось стащить четыре дощечки. Настало время, когда каждой ерунде, на которую в свое время не обращал внимания, радуешься как ребенок. Некоторые где-то в другом месте словчили окна и из рам устаивают полочки.

Сегодня в наш лагерь приезжал епископ Вениамин, около 15 часов он был в нашей дивизии. После службы он начал говорить о том, что каждая молитва, каждая служба начинается со слов «Слава Тебе, Господи». И сегодня служба началась с этих слов, это может показаться странным, тем более что наше положение и ниспосланные Богом страдания таковы, что, казалось бы, нам не за что славословить Бога. Дальше он привел примеры из Священной истории и указал на жизнь и страдания великих святых людей, у которых было немощное тело и здоровый дух. Предлагал нам не роптать, не падать духом, а приободриться и подтянуться. Если мы будем сильны духом и внешне производить хорошее впечатление, то французы будут считаться с нами и скорее состоится признание нас как армии. Указал на то, что Донцы в Чаталдже отказывались переводиться в другое место по приказанию французов; тогда последние хотели силою заставить их, но Донцы силою имеющегося у них оружия решили воспрепятствовать этому, и французам пришлось считаться с этим: лагерь Донцов остался в Чаталдже.

Относительно генерала Врангеля епископ Вениамин говорил, что Главнокомандующий собирается приехать сюда, когда выяснит, по возможности, все вопросы, и это будет через несколько дней. В настоящий момент генерал Врангель занят вопросом о признании нас как армии. На вопрос еп. Вениамина «Как Вы Ваше превосходительство себя чувствуете?» Врангель ответил: «Я спокоен». Дальше еп. Вениамин говорил о тяжелом материальном положении русских в Константинополе, они не могут найти себе никакой работы; говорил, что тут, в лагере, наше положение лучше, потому что мы находимся на положении людей и чувствуем себя здесь людьми. Предлагал не расходиться и терпеливо переждать, история обессмертит ваши имена. Кончил он балаганом и начал в смешном духе говорить относительно лир и пиастров.

Несмотря на то что Вениамина я видел только в облачении и во время службы, на меня он не произвел серьезного впечатления, а его последние шутки сегодня как-то совсем не приличествуют его священному сану.

Упорно держатся и повторяются слухи о