Дневник добровольца. Хроника гражданской войны. 1918–1921 - Георгий Алексеевич Орлов

революции в Англии. К вечеру заговорили о том, что нас армией не признали, что всякие разговоры о лирах и жалованье отпадают. Передавали откуда-то, что советское правительство запросило французскую палату о том, «долго ли будут продолжаться галлиполийские пикники».

14.12.1920. Через полковника Егорова, брата наших Егоровых, заведующего всем оборудованием построек в Галлиполи, нашей батарее неофициально из разрозненных палаток удалось достать полный комплект на одну большую палатку и несколько полотнищ. Сегодня все ходили в город и принесли всё это. За это время в городе сильно разрослась торговля: появилось много новых лавок, масса уличных торговцев; халву и инжир теперь продают везде — в кузницах, в сапожных мастерских и пр., везде появились столики с инжиром. Наш приезд сильно отразился на жизни этого захолустного местечка, до этого момента тут мирно коротали жизнь каких-нибудь 5000 человек, а нас сразу навалилось сюда 27 000. При выгрузке был объявлен приказ Кутепова, что за продажу оружия, казенных вещей и обмундирования виновные будут подвергаться военно-полевому суду, но это мало смущает всех. На толчке полно военных, и все продают всё, что только можно продать. Цены на всё невероятно низкие. Если бы было хоть немного денег, то за сущую ерунду можно было бы великолепно одеться и приобрести много роскошных вещей. Но этих-то денег у большинства нет. Некоторые их имеют и занимаются перепродажей.

Начали появляться русские кафе и рестораны. Командир бывшей 8-й батареи полковник Абамеликов[261] в компании с другими офицерами открыл ресторан «Яр» с крепкими напитками. Торгуют там прилично. Вся трагедия русского человека заключается в том, что, раздобыв несчастную драхму от продажи последней вещи, он с горя решает напиться.

Офицеры комендантского управления нашли себе более легкую наживу. Они появляются на толчке, вылавливают публику, продающую запретные вещи (собственные бинокли тоже нельзя продавать) и отправляют ее в комендантское управление. Там эти вещи отнимаются и владельцу не возвращаются. Вечером к ним заходит грек или турок и оптом покупает всё то, что «нельзя было ни продавать, ни покупать». Один из комендантских так увлекся этими делами, что продал 65 одеял, но с ним стряслась беда: эти одеяла не были отняты у продающих, а были только выгружены и предназначены для раздачи в лагерях, и он попался. Много подлости и гнусности было раньше, но и тут подлость на каждом шагу.

15.12.1920. Сегодня поставили новую третью палатку. Туда переходит комбат полковник Шеин, хозяйственная часть, канцелярия, женатые офицеры, или как их у нас называют «женатики» со своими женами (у нас таких трое), сестра Колюбакина и еще несколько офицеров. Все они занимают немногим больше 1/2 палатки, разделенной полотнищем поперек. В оставшуюся часть переходят некоторые солдаты из солдатской палатки. Благодаря этому мы получили возможность разместиться посвободнее: на каждого пришлось место в 3/4 аршина шириною и в те же 4 аршина длиною. Пришлось заново устраивать свои постели и переставлять плетни, отделявшие нас друг от друга.

16.12.1920. По лагерю продолжаются всё время нескончаемые работы: разбивают линейки, носят песок, камни, прутья, деревья, можжевельник и пр. С одной стороны, делать нечего, а с другой — всё время занят: то в наряде, то на работе, то мастеришь что-либо около своей постели. Не соберешься даже постирать себе белье.

Сегодня почувствовал себя неважно, поднялась температура, заболело горло. Весь день пролежал в палатке на своей постели.

К вечеру кто-то пустил слух относительно переворота в Германии и воцарении там императора Вильгельма. У нас это новое положение вещей начали довольно живо обсуждать. Интересно, что все слухи у нас распространяются вечером, придет кто-либо из города, услышит там что-то «новое» и передает нам здесь.

17.12.1920. Украшали палатки снаружи зеленью, ходили в горы за вечнозеленым кустарником и можжевельником и потом устраивали древонасаждение вокруг палаток по борту линеек. Я сегодня целый день пролежал в постели, с горлом стало хуже. Сегодня почему-то из Константинополя не успели подвезти хлеб, и мы остались без него. Пришлось ужинать без кусочка хлеба, и утренний чай предстоит совсем уж невеселый.

18.12.1920. Сегодня из-за отсутствия хлеба отставили обязательные работы по устройству и украшению лагеря. С продуктами вообще не понять, что делается, до сего времени нет еще какой-либо определенной раскладки. Сегодня дают одно, завтра другое, сначала давали крупу и рис для супа, потом стали давать муку, говорят, что скоро будем получать бобы. Хлеб то хорошей выпечки и из хорошей муки, то никуда не годится. Наши интенданты известны своими «умелыми приемами» раздачи, но французы, говорят, еще искуснее — это настоящие жулики: тащат всё, вес мешков с продуктами всегда фунтов на 10 меньше того, что они указывают. Теперь мы страдаем вдвойне: и от французских жуликов, и от наших негодяев. Пока на сутки нам выдается то, что французский солдат на фронте получал на обед. Вечером чувствовал себя несколько лучше и принял участие в игре. Одно время был в выигрыше, а кончил проигрышем.

19.12.1920. Вчера генерал Врангель прибыл в Галлиполи и смотрел части, расположенные в городе. Для его встречи кроме наших частей были выстроены французы и сенегальцы. Во время смотра он произвел в офицеры юнкеров старшего курса Константиновского пехотного училища.

Сегодня Главнокомандующий посетил наш лагерь. Сначала он был в кавалерийском лагере, потом у Корниловцев и Марковцев, а затем уже у нас. На площадке около знамени выстроились стрелки, артиллеристы и кавалеристы нашей дивизии, все были без оружия. Генерал Врангель прибыл в сопровождении адмирала французской службы Лебона. Сегодня я впервые видел генерала Врангеля в Корниловской форме (в шинели мирного времени), раньше он всё время ходил в казачьей черкеске. Как и раньше, он произвел на меня большое впечатление, его манера здороваться и говорить действует на меня как-то особенно. Есть какая-то нотка в его голосе, которая заставляет меня дрожать.

«Здравствуйте, Орлы-Дроздовцы», — начал Главнокомандующий и быстрым шагом обошел ряды. Старичок адмирал с трудом поспевал за ним. Затем генерал Врангель сказал, что сегодня впервые после оставления родной земли ему удалось увидеться и поговорить с нами. Не приезжал он до сего времени потому, что хотел выяснить все наиболее важные вопросы относительно нашего дальнейшего положения. Уже по пути сюда, на пароходе, французское командование уведомило его по радио, что мы остаемся как армия. — «Во главе армии по-прежнему буду стоять я, и буду являться вашим ходатаем перед французским командованием о ваших нуждах. Я приму все меры и потребую, чтобы наше положение было улучшено. Мы имеем право не просить, а требовать, потому что то дело, которое