Психология теорий заговора - Ян-Виллем ван Пройен

особенно интересовало, в какой мере граждане в частном порядке придерживались критических взглядов на режим, что считалось показателем того, что они являются врагами государства, замышляющими заговор против власти. Более того, КГБ уделял особое внимание возможности сговора граждан с «империалистическим Западом». Даже самые отдаленные связи с Западом или с политическими диссидентами, симпатизирующими Западу, могли обернуться для граждан серьезными проблемами. Ключевым фактором здесь является страх перед заговорами среди граждан, которые могли бы каким-то образом подорвать власть режима.

Таким образом, теории заговора были и остаются широко распространенными при репрессивных экстремистских режимах, которые знал наш мир. Хотя трудно установить, насколько обычные граждане, живущие при таких режимах, разделяют теории заговора, правящие экстремистские партии обычно активно транслируют конспирологические теории. Они пропагандируют теории заговора о странах, идеологиях или социальных группах, которые считают враждебными. Кроме того, экстремистские режимы постоянно подозревают собственных граждан и с легкостью преследуют политических оппонентов, диссидентов или простых граждан по обвинению в подрывной заговорщической деятельности.

Теории заговора и популизм

В то время как просить граждан репрессивных режимов заполнять анкеты с вопросами об их вере в теории заговора довольно сложно, в современных демократиях, где граждане вольны критиковать кого угодно, подобные исследования проводить относительно легко. Поэтому интересный вопрос заключается в том, склонны ли в современных демократиях люди с крайними политическими взглядами больше верить в теории заговора, чем люди с умеренными взглядами. Прежде чем начать, следует отметить, что нужно быть осторожными и не приравнивать граждан, находящихся, например, в ЕС или США и идеологически расположенных на краях политического спектра, к репрессивным режимам, о которых шла речь выше. На самом деле меня раздражает, когда люди изображают антииммигрантские партии в ЕС «нацистами», а социалистические партии в ЕС — «коммунистами». Подобные характеристики — это чрезмерные упрощения, которые игнорируют важные исторические различия и не учитывают, насколько глубоко те диктаторские режимы скатились по скользкой дорожке в моральном отношении. К примеру, современные антииммигрантские партии обычно являются протекционистскими (то есть хотят лучше защитить существующие границы своей страны), тогда как нацисты были экспансионистами (то есть хотели расширить границы Германии), что указывает на очевидные различия в вопросе неизбежности войны. Подобным образом, современные социалистические партии в ЕС выступают за демократию и референдумы, что резко контрастирует с репрессивными коммунистическими режимами. Несмотря на эти различия, изложенная в этой главе теория о том, как связаны идеология и теории заговора, должна быть применима и к популистским движениям в демократических странах. В следующих абзацах мы сравниваем не демократические системы с недемократическими режимами, а избирателей-популистов с умеренными избирателями в современных демократиях. И, учитывая характеристики популизма, я предполагаю, что мы должны обнаружить относительную разницу между популистами и умеренными в склонности к конспирологическому мышлению.

Первую проверку связи между крайними политическими взглядами и теориями заговора провел политолог Рональд Инглхарт, который проанализировал данные опроса «Евробарометр» 1984 года, проведенного в шести странах (Германии, Италии, Великобритании, Франции, Бельгии и Нидерландах).7 В частности, он изучил самоопределение участников по шкале от политических левых (1) до политических правых (10), а также их ответы на вопрос о том, насколько они не доверяют судам своей страны. Он обнаружил U-образную кривую: чем более крайние позиции занимали участники при самоопределении на политической шкале (то есть ближе к левому или правому краю шкалы), тем сильнее они не доверяли судам своей страны. Люди, находившиеся в политическом центре, реже всего выражали недоверие к судам своей страны. Инглхарт также провел анализ на уровне отдельных стран и обнаружил, что U-образная кривая проявилась в 5 из 6 государств (исключением стала Франция, где политические правые не доверяли судам сильнее, чем левые; Инглхарт объясняет эту аномалию тем, что в начале 1980-х годов во Франции у власти находились радикальные левые партии, из-за чего правые воспринимали суды как идеологически предвзятые).

Вдохновившись результатами Инглхарта, я совместно с политологом Андре Кроувелом и психологом Томасом Поллетом также провел серию исследований связи между идеологией и теориями заговора. Одним из ограничений выводов Инглхарта является то, что в его исследовании теории заговора не оценивались напрямую: его зависимой переменной было недоверие к судам, а люди могут не доверять судам и по причинам, не связанным с заговорами. Например, человек может считать суды некомпетентными или полагать, что судам просто безразлично торжество справедливости — подобные убеждения снижают доверие к судебной системе, но не могут классифицироваться как теории заговора, поскольку они не подразумевают враждебных тайных союзов. Два из проведенных нами исследований базировались на национально репрезентативных выборках голосующего населения Нидерландов. Мы расспрашивали участников об их вере в различные теории заговора, некоторые из которых были политически нейтральными (например, представления о степени связи политиков с организованной преступностью), некоторые с большей вероятностью разделялись политическими левыми (например, вера в роль нефтяных компаний в развязывании войны против Ирака), а некоторые — политическими правыми (например, убеждения о том, что ученые намеренно преувеличивают масштабы изменения климата). Наши результаты выявили ту же U-образную закономерность, что и у Инглхарта: участники, относившие себя либо к крайним левым, либо к крайним правым, в среднем были более склонны верить в теории заговора, чем участники, позиционировавшие себя в политическом центре.8

Мы также провели исследование в США, результаты которого продемонстрировали U-образную кривую для теорий заговора о финансовом кризисе (например, убеждений в том, что правительство извлекло выгоду из кризиса неизвестными общественности способами, или что кризис был вызван заговором банкиров и коррумпированных политиков). Кроме того, мы изучили теории, предполагающие, что некий заговор намеренно преувеличивает угрозы изменения климата, однако эти теории заговора разделялись главным образом (крайне) правыми — что вполне логично, учитывая различия между левыми и правыми в степени их обеспокоенности изменением климата. Интересно также было то, как обстояли дела с показателем личной паранойи: убеждением в том, что другие имеют плохие намерения по отношению к респонденту лично или даже плетут против него заговор (измерялось степенью согласия участников с такими утверждениями, как «Иногда мне кажется, что за мной следят» или «Кое-кто пытался украсть мои идеи и присвоить себе заслуги»). В отношении такой личной паранойи люди с крайними взглядами не отличались от умеренных. По всей видимости, люди, находящиеся на крайнем левом или крайнем правом политическом фланге, более склонны к конспирологическому мышлению, чем политически умеренные граждане, но только в отношении тем, затрагивающих коллективные интересы, таких как финансовый кризис, война или политики в целом. Они не более склонны, чем умеренные, считать, что заговоры строятся против них лично. Представители политических крайностей более подозрительны, чем умеренные, в отношении общественных и политических