Психология теорий заговора - Ян-Виллем ван Пройен

укоренившееся недоверие к официальным властям — все это может стимулировать появление теорий заговора. Негативные эмоции запускают процессы осмысления происходящего, в ходе которых люди склонны предполагать худшее, что усиливает их подозрительность по отношению к влиятельным, непохожим на них или вызывающим недоверие аутгруппам. Эти подозрения можно разбить на ряд более конкретных психологических процессов, характерных для теорий заговора, которые можно обобщить в виде следующих трех взаимодополняющих выводов.

Вывод 1: Теории заговора коренятся в искажении привычных и функциональных когнитивных процессов, в частности восприятия паттернов и обнаружения агентности

Люди воспринимают паттерны и обнаруживают агентность, и это высокофункциональные свойства человеческого разума. Без нашей способности воспринимать паттерны мы были бы не в состоянии отличить хорошее от плохого, полезное от ядовитого или безопасное от опасного. Восприятие паттернов целиком основано на человеческой способности к ассоциативному обучению: благодаря собственному опыту и обучению через наблюдение мы вырабатываем причинно-следственные теории о мире, которые зачастую верны и позволяют нам предсказывать последствия наших действий — например, то, что мы можем сломать ногу, если спрыгнем с высокой крыши, или пожалеть о закуренной сигарете во время заправки автомобиля бензином. Кроме того, без способности обнаруживать агентность люди были бы социально беспомощны. Обнаружение агентности позволяет нам определять, совершили ли люди те или иные поступки намеренно или нет, и помогает предсказывать дальнейшее поведение окружающих через понимание их намерений. Правильно распознавая агентность, мы можем понять, когда с нами флиртуют, проявляют агрессию или просто случайно посмотрели в нашу сторону. Точное обнаружение агентности также избавляет нас от ужаса при виде каждой странной тени и позволяет оценить, можно ли безопасно обнять лающую собаку или к ней стоит приближаться с осторожностью.

Однако чувства неопределенности и страха вызывают активацию — и зачастую гиперактивацию — свойственной человеку склонности воспринимать паттерны и обнаруживать агентность. Люди порой видят паттерны в том, что на самом деле является простым совпадением, а чувства страха и неопределенности лишь усугубляют такое иллюзорное восприятие паттернов. Исследования, к примеру, показывают, что когда людям не хватает контроля, они не только начинают видеть заговоры, но и замечают паттерны в других стимулах, таких как образы в случайном шуме, закономерности в информации о фондовом рынке и суеверия.1 Точно так же люди часто обнаруживают агентность там, где ее нет, на что указывает классическое исследование Хайдера и Симмела, в котором все участники приписывали агентность простым геометрическим фигурам на экране. Чувства страха и неопределенности стимулируют склонность человека обнаруживать агентность, что может приводить к теориям заговора или к другим убеждениям, предполагающим агентность. Например, в условиях страха и неопределенности люди сильнее верят в персонифицированных, наделенных агентностью богов.2

Таким образом, когнитивные процессы, лежащие в основе теорий заговора, не являются патологическими; это обычные процессы, которые наш разум выполняет непрерывно и которые сильнее активируются в ответ на неопределенность и страх. Во многих ситуациях связь между неопределенностью и активацией этих когнитивных модулей также может быть функциональной: когда опасность действительно существует, восприятие паттернов и обнаружение агентности помогают людям выяснить характер угрозы и принять соответствующие меры. Следовательно, одна из причин, почему теории заговора широко распространены среди обычных граждан, заключается в том, что они задействуют нормальные и в иных обстоятельствах вполне функциональные когнитивные процессы.

Вывод 2: Теории заговора коренятся в воспринимаемом межгрупповом конфликте

Люди — существа социальные. У них есть естественная склонность объединяться с другими и фундаментальная потребность принадлежать к социальным группам. Сила этой «потребности в причастности» становится особенно очевидной, когда человека отвергают другие люди или значимые для него группы — будь то расставание с партнером, неприятие со стороны тех, кого раньше считали друзьями, или отказ в приглашении на вечеринку, куда позвали всех остальных. Подобное социальное исключение относится к числу самых тягостных переживаний в жизни, подрывающих самооценку и снижающих чувство причастности, контроля и осмысленности жизни. Социальное исключение ранит — фактически, нейробиологические данные свидетельствуют о том, что переживание изоляции активирует те же области мозга, что и физическая боль.3 Почему социальное исключение так болезненно? Потому что в нашей природе заложено стремление иметь значимые социальные связи с другими людьми, а социальное исключение представляет угрозу для этого желания. На инстинктивном уровне мы испытываем потребность связывать себя со значимыми для нас другими людьми и с гордостью говорить о получившейся общности «мы».

Но люди не связывают себя без разбора со всеми подряд. Там, где есть «мы», часто возникает и «они» — группа чужаков, которая отличается от «нас». Люди постоянно делят свой социальный мир на ингруппы и аутгруппы, и их собственные ингруппы составляют важную часть их идентичности. Как следствие, люди склонны переоценивать свои ингруппы и, например, воспринимать собственную группу как морально превосходящую остальные, из чего следует, что другие группы морально уступают ей. Чувства неопределенности и страха усиливают свойственную человеку склонность делить людей на «своих» и «чужих» и разжигают межгрупповой конфликт.4 Такой межгрупповой конфликт может принимать множество форм и обостряться в разной степени — от напряженной атмосферы на футбольном матче до кровопролитных войн и геноцида. Но большинство случаев межгруппового конфликта объединяет то, что (1) люди сильнее связывают свою идентичность со своей ингруппой и (2) люди воспринимают аутгруппу как угрозу.

Теории заговора являются неотъемлемой частью такого воспринимаемого межгруппового конфликта и отражают взаимную подозрительность, возникающую по обе стороны противостояния. В частности, исследования показывают, что теории заговора тесно связаны с двумя элементами межгруппового конфликта. Во-первых, чем сильнее люди связывают свою идентичность с ингруппой, тем больше они сопереживают, когда члену их ингруппы наносится вред, — и тем соблазнительнее становится придумывать конспирологические объяснения, обвиняющие враждебную аутгруппу, особенно если этот вред был нанесен при несколько загадочных обстоятельствах. Во-вторых, чем более угрожающей считается аутгруппа — из-за ее большего могущества, технологического превосходства, негативных стереотипов или численного преимущества над ингруппой, — тем больше люди склонны верить в теории, утверждающие, что члены этой аутгруппы плетут заговор против их ингруппы. В совокупности эти выводы указывают на то, что теории заговора отражают стремление защитить значимую для человека ингруппу от потенциально опасной аутгруппы.

Таким образом, социальные процессы, лежащие в основе теорий заговора, также не являются патологическими: теории заговора возникают из базовой человеческой склонности делить мир на ингруппы и аутгруппы, а также из соответствующего желания защитить свою ингруппу от влиятельных аутгрупп, которые могут представлять опасность. Подозрения, которые люди часто испытывают по отношению к другим группам, не обязательно иррациональны и на самом деле могут выполнять защитную функцию: иногда аутгруппы действительно могут быть опасными или коварными и планировать враждебные