Новгородские мифы. От жреца воронов и Перуновой палицы до закликух-оборотней и секретного метро - Эльвира Гептинг

в «третий пар», то есть после того, как в бане уже побывали две смены людей. Третий пар нужно обязательно оставлять для нечистого «хозяина» и для членов его банного клуба: «Одна женщина пошла в третий пар мыться. И не помылась. Пришла в байну, а там крик, визг! Открыла дверь, а там дерутся! Нечистая сила! Она убежала домой голая — белье оставила»[408].

Ответом на нарушение этих важных правил были коварные проделки банника и его сотоварищей. Они могли закрыть тягу в трубе и не позволить выйти человеку из бани, закидать его грязью и каменьями, написать на голову, защекотать до смерти… Да что и говорить, изощренно издеваться черти умели: «Говорили, старуху в бане банники в бочку пустую затолкали, живая еле осталась»[409].

Но самое страшное, что мог сделать баешник, — это украсть ребенка. Родители должны были быть предельно внимательными и ни в коем случае не передавать ребенка через порог бани: «А в бане шишок живет. В бане нельзя давать что-либо через порог. Нужно выносить и отдавать. А одная у нас ребеночка помыла и через порог отдала батьке. А домой вернулась, а ребенка-то и нет. Отмаливать могла только крестная мама. Вот только тогда черт ребеночка родителям вернет»[410]. А если передачу ребенка через порог усилить чертыханием, то и на крестную мать надежды мало — будет у родителей вместо дитятки полешко: «Пришел мужик в байню за ребенком, а жена дала ему мальчонку через порог, да и говорит: “На, черт, неси!” Ну черт и унес, а мужик домой полено принес»[411].

Чтобы избежать многих бед, учиняемых злыми духами, новгородцы иногда вспоминали, что во вселенской иерархии у банника положение все же не самое высокое, и рассчитывали на помощь христианского Бога: «В баню надо всегда идти благословясь и выходить перекрестившись, и двери перекрестить»[412]. Но при этом все равно старались четко следовать негласным правилам, установленным опасным баенником, и всегда ему угождать: «…построенную баню первый раз топят для того, кто там живет, и угощение ему ставят»[413]. При обращении к банному «хозяину» использовались формы исключительно вежливого, верноподданнического характера:

Байный господин,

баенная госпожа,

возьми свою нечисть,

отдай мне свою чистоту[414].

Как видим, в приговорах банную «хозяйку» тоже не забывали упомянуть. Видимо, на всякий случай: ну а вдруг окажется, что у их банника женка есть? Не вспомнят ее — «хозяин» еще обидится, накажет. Но настолько обходительными новгородцы показывали себя только в бане. Между собой банную нечистую силу женского пола (сходную по описаниям с банником) они величали дурой баенной: «Дура баенная вроде безобразной бабы»[415]. И использовали это выражение как ругательство: «Ой ты дура баенная!»[416]

Итак, баенных духов жутко боялись и делали все, чтобы с ними контакт минимизировать. Однако один раз в год, 14 января, в Васильев вечер, самые смелые девицы отбрасывали все предосторожности и сами искали встречи с банным «хозяином». Ибо верили: в этот день они смогут узнать всю правду о будущем муже: «…ходили в баенну… придут, берут платье, [поднимают] и в окошечко задик [выставляют]. А черт возьмет да и погладит. Если гладкая рука, значит, хороший будет парень, а если не гладкой рукой, шерстной, значит — худой, сердитый»[417]. Ну и аналогичная процедура проводилась с целью увидеть ближайшее будущее на 365 дней: «Если гладкой рукой, то значит, впереди хороший будет год для девушки, а если шершавой, то ничего хорошего не будет»[418]. Уверяли, что рука баенника выдавала всегда безошибочный прогноз!

Проблема была в том, что рука, гладящая девичьи зады, выставленные в банное оконце, не всегда принадлежала банному «хозяину». Деревенские хулиганы, узнав, что девчонки будут гадать, могли заранее спрятаться в бане и ради смеха пройтись по нежной коже щеткой для чесания льна! А инструмент этот во много крат шершавее и «шерстнее» любой самой грубой руки. Вот уж воистину не знаешь, чьи козни иногда страшнее: нечистой силы или дурного соседа.

Глава 4. Смерёдушка

«Нас было две девочки. Отец помер, когда три года было мне. Дрова возил на зиму. Попил холодной воды и помер. “Ганька, Ганька, что ты будешь делать с двумя девочками одная, когда я умру?! Я заберу одну с собой”, — сказал отец мамке перед смертью. Через год в тот же день девочка и умерла»[419].

Таинственная, непредсказуемая, непостижимая. К ней готовятся, а она не приходит. О ней не помышляют, а она тут как тут. Иногда ее можно предугадать, но избежать невозможно. Она неотвратима, но, когда точно нагрянет, не дано знать никому. Она — конец, она же и начало. Она — лицо того света, иного мира, потусторонней реальности. Она — сама Смерть.

Смерть, притка, памха…

Смерть, смертка, смерётка, смерёдушка… Неумолимое, своенравное, злое существо, распоряжающееся судьбами людей, похищающее, отбирающее, уводящее самых любимых: «Ой, как от нас тебя смертка лютая, увела от нас родну мамыньку…»[420] Существо, которое иногда возможно увидеть: «Пришла врачиха да сделала укол. “Ох, тошнехонько, не такой укол-то мне сделала”, в окошко-то взглянул и закричал: “Ох, смерёдушка идет!” И повалился на подушку. Увидел в окошко, что смерёдушка идет»[421]. Существо страшное, от которого иногда можно избавиться, но лишь на время: «Маша-соседка говорит: лежу я ночью. Приходит в черном весь большущий мужичига, и на руках черные перчатки. И выташил меня с кровати. “Пойдем, — говорит, — пойдем”. А я дошла до Аннушкиной избы: “Не пойду (все упиралася) и не пойду!” Дернула, от ево вырвалась. “Ну, ладно, ешо годов 30 не приду”. 30 годов и не пришел. Пришел, она и умерла [через тридцать лет]»[422].

Похороны. Гравюра неизвестного художника, 1732 г.

The Rijksmuseum

В старину смерть на Новгородчине называли еще и приткой. Притка может представать в человекоподобном виде и развлекаться приводящим к гибели «сталкерингом»: «…выходит к нему [путнику] в белом мужчина. “Стой, — говорит, — постой!” Он как испугался!.. И до самого дома все бежал. Прибежал домой и говорит: “За мной кто-то гнался белый!” Ну и назавтра как слег — три месяца пролежал и умер. Смерть его гнала!.. А раньше притка называли… Ему надо было остановиться, и сказал бы: “Тьфу!.. Ты что за мной гонишь!” И всё. А он до самого дома бежал»[423].

Другая новгородская персонифицированная напасть, приносящая погибель, —