Новгородские мифы. От жреца воронов и Перуновой палицы до закликух-оборотней и секретного метро - Эльвира Гептинг

нарядили, платье цветное, туфельки-то ей хорошенькие надели. И вдруг приснилася матери и говорит: “Матушка, сходи ты, на той улицы девочка, и пришли ты по ей [с ней] и мне тапки, нихто тут не ходит в туфлях, все в тапках. И вот ты низачем одела мне цветное платье. Вот все ходят в белых платьицах-та, а ты мне цветное одела”. Вот мать-то, как она рассказала, пошла, тапки купила, как во сне-то приснилося. Пошла в тот дом, где она сказала, — а ведь не знала эту улицу — и приходит в этот дом, говорит: “Сюда я попала аль не сюда?” Бабка старая ее встречает, говорит: “Да сюда, сюда, родная моя”. И лежит там тоже девочка померши, а етой двенадцать лет, и в гробу. Бабка матери той говорит: “Положьте”. Положила мать в гроб тапочки, и сниться перестала»[500].

Претензии покойников могли касаться и их нового «местожительства». Некоторых не устраивало расположение гроба по сторонам света. Свои жалобы они высказывали родным, как правило, в сновидениях: «Я жену свою, Якимовну, семь раз видал. Приходит во сне. Говорит, что гроб не так положили, не на восток, а на северо-запад. Надо передвинуть»[501]. Другие же снились, чтобы, наоборот, похвалить свои кладбищенские апартаменты за хорошее освещение и отопление и даже рекомендовать их к подселению родственникам: «Она [мама] мне снитцы на второй день: сестру Маню тоже здесь хороните — здесь солнышко светит и земелька тепленька»[502].

Увы, не все покойники отличаются деликатностью, чтобы скромно и ненавязчиво являться лишь во снах. Многие из них приходят в дом и показываются своим близким или же дают знать о своем присутствии звуками. Проникают покойники чаще через дверь, но иногда и через окно. Поэтому-то все проемы нужно было обязательно обезопасить. В первую очередь перекрестить («как умрет человек, нужно все окна перекрестить, чтобы он не пришел, — меня мамушка учила, чтобы все было крестом»[503]), зааминить[504] (осенить крестным знамением, произнося «аминь») и залить[505] (окропить святой водой). А для того чтобы усилить эффект защиты, крест делали видимым, рисуя его углем на окнах: «Мать стукала до сорочины. Взяла уголь из печки и пошла кресты на каждом окне крестить. Накрестила крестов — на второй день стуканья меньше было, только на чердаке»[506].

Похороны ребенка в России. Рисунок Э. Барлака, 1906–1907 гг.

National Gallery of Art

Ну а если и крест со святой водой не помогали, то в ход шло холодное оружие! На порог клали нож лезвием во двор[507] или вставляли топор[508]. Кроме порога, невидимую преграду для ходячих мертвецов, желающих навредить живым, создавала матица, главная потолочная балка избы. Она же спасала и от враждебной нечистой силы, принимающей облик недавно почивших. Все сорок дней после смерти близкого категорически не рекомендовалось спать у двери, но обязательно — за матицей[509].

«40 дней. Я легла по ту сторону, к двери. Топ-топ-топ, кто-то идет по коридору. Слышу: дверь в избу скрип! И тут прямо вот до самых петляков раскрылась дверь, что петляки даже затрещали! А я спросонья говорю: кто это меня пугает-то? Кто? Заходи. Никого нету. Я понемела маленько. Думаю, какой парень пришел или что. Я зажгла лампу, прошла туда-сюда, нет никого. Ой, я говорю, ой, еще пугать стали! Я-то дверь хлоп, закрыла. Батюшка говорит, что это нечистая сила была: если бы ты легла за матицу, ничего не было. Ей не перейти, матица помешает. А так бы могла мать твоя прийти и тебя, говорит, задавить»[510].

Судя по всему, покойники не отличались сговорчивостью и уступчивостью: иногда даже после всех скрупулезно выполненных ритуалов и многочисленных к ним просьб оставаться в могиле они продолжали наведываться к родным. Только представьте: в печку и в подполье давно «ухнуто», монеты в могилу брошены, с поминального стола на горочку все вынесено до крошки, табуретки и скамейки перевернуты, тщательно зааминенные окна пестрят угольными крестами, о топор и ножи на пороге спотыкаются уже и коты, и дети, но покойник «все равно стукает в окно!»[511] или беспрепятственно проникает в дом.

Кажется, умершему иногда нужно было просто отходить ровно сорок положенных для хождения дней, а потом он успокаивался: «Вот, у моей двоюродной сестры сначала умер брат мужа. И все ходит и ходит, она ему: “Вась, когда ты кончишь ходить-то?” — “Скоро кончу”. Сорок дней прошло — и все, ходить кончил»[512]. А некоторые покойные, может, и лежали бы себе в гробу смирно, но неутешное горе и незаканчивающиеся слезы родных заставляли их возвращаться и возвращаться. Ведь от слез близких сам покойник ужасно страдает — это тот самый случай, когда земля ему бывает вовсе не пухом, а тяжелой водой! И со временем этой соленой слезной воды может стать так много, что он утонет: «Плакала одна горазд по мужику. Мужик умер, осталось трое детей. Так плакала! Приснился в воде по этых пор [по шею]. Как будто тонет. И она перестала плакать»[513].

Очевидно, слезы «притягивали» покойников: умершие чаще всего являлись тем, кто слишком сильно скорбел по усопшему: «…сын свалился с мотоцикла, помёр. Мать плакала. Разве ето хорошо?! Ей и видится: как раньше сын приходить, рубашку вешаеть на стул. Как раньше приходил!»[514] И надо сказать, многие в их появлении видели единственное утешение в горе, не препятствовали их приходу и даже сами настойчиво приглашали. Ведь даже спустя долгое время после ухода близких родным порой очень хочется снова ощутить их присутствие, приветить, обогреть, разделить с ними повседневные моменты жизни, почувствовать это забытое «как раньше». Так одна пожилая женщина из Мошенского района каждый раз, когда пекла олашки (оладушки), смотрела на иконы и звала мужа: «Желанный, садись со мной»[515].

Однако такое гостеприимство, оказываемое покойникам, бывает очень опасным. Ведь мы помним, что под видом умершего родственника может явиться нечистая сила. А нечисть способна прикончить не только ваши блины, но и вас. Об этом совершенно не думала радушная вдова из Любытинского района, довольная тем, что может накормить блинчиками своего покойного супруга.

«У одной женщины умер муж. Он к ней ходил. Она егo блинами кормила. Она печет блины до полуночи. Печет, печет, а блины все исчезают. А молодуха уронила ножик, специально. Стала подымать и видит… ноги мохнатые. Она говорит: “Господи помилуй!” Он и исчез. А потом голос