Eminem. От изгоя до короля хип-хопа - Ник Хэйстед

границы собственной бедности, чтобы представить все гетто, из которого он пытался сбежать. Он видел «своего младшего брата» (либо Натана, либо самого себя, юного и запуганного), пытающегося учиться в школе, а потом бегом возвращающегося домой сквозь улицы, кишащие крэком и детьми, стреляющими друг в друга за одежду. У мальчика астма, Маршалл чувствует, как его легкие отключаются и кровеносные сосуды лопаются, как если бы они тонули в развалившемся городе – чувство, которое появляется при визите в Детройт, как мы уже убедились сами.

Наконец, он перешел к еще одному религиозному озарению, уровню его сознания, которое он держал в секрете с тех пор, не считая его хип-хоп вознесения в «Revelation». Он видит мир как падший («It’s been Hell on this Earth since I fell on this Earth» («На Земле творился ад с тех пор, как я на нее упал»)) и презирает алчных наркоторговцев вокруг себя: «the root of all evil» («корень всего зла»). Так что Маршалл находит другой путь: «in the midst of this insanity, I found my Christianity / Through God, and there’s a wish he granted me / He showed me how to cope with the streets / And hope for the best, instead of mope and depressed» («в эпицентре безумия я нашел для себя христианство / Через Бога я исполнил свое желание / Он показал мне, как приспособиться к улицам / И как надеяться на лучшее вместо хандры и депрессии»).

Его последующее презрение к телевизионным проповедникам в The Marshall Mathers LP в этом свете становится менее клишированным и более серьезным. Одного хип-хопа было недостаточно, чтобы поддерживать в нем жизнь со всеми ее трудностями. Он так же молился Богу, как любой хороший мальчик со среднего Запада, и получил ответ. Его безразличие к типичной для звезд-рэперов привычке хвалиться своими материальными ценностями, когда он заработал свои миллионы, также можно объяснить этой забытой песней. В ней, борющийся с «корнем всего зла», он звучит больше как Иисус, рассеивающий Храм ростовщиков, чем как Пафф Дэдди, обмазанный «сказочным гетто» с золотом и купленными женщинами.

Возможно, не в его интересах подчеркивать свою моральную чистоту этих дней, когда мир любит Слима Шейди с его небрежным безумием. Но христианство, которое он «нашел» в свои ранние двадцать было не временной вещью. «Он не ненавистник, он встает на колени каждую ночь и молится вместе со своей дочерью», – рассказала его мать «Sydney Sun-Herald». И он с радостью сообщил репортерам, что это правда. Как и полу-пригородное происхождение, его молитвы – еще одна его сторона, которой пренебрегают, чтобы сохранить его публичный злой облик.

Один из самых постыдных зарытых секретов в Infinity, между тем, может быть «Searchin’» – одна из трех песен, позднее усложнявших громкое женоненавистничество Слима. Она бесстыдно слащавая, преданно укладывающая его любовь у ног Ким, будто подростковая в своем неумелом, пылком обожании. Маршалл не может спать, говорить, его колени дрожат при мысли о ней, не может думать ни о чем другом, когда он не с ней. Это не штуки вроде «займемся сексом» Ар Келли и не «одна из дам». Маршалл потерялся в любви к Ким, игнорируя условность хип-хопа о жесткости ради строк, которые ученик старшей школы мог с щенячьими глазами подсунуть своей девушке на уроке: «The way your lips sparkle and glare at the sun / You got your hair in a bun, no matter what you’re wearing you stun» («Мне нравится, как твои губы искрятся и блестят на солнце / Твои волосы убраны в пучок, неважно, во что ты одета, ты сногсшибательна»). Его более серьезные надежды и недовольство отношениями в то время переданы в конце: «I see you grasping to trust, but my intentions are good / ‘Cos I just need to see how much I’m eager to be / Your man legally wed» («Я вижу, как ты хватаешься за доверие, но мои намерения чисты / Потому что я просто хочу понять, насколько я готов стать / Твоим мужчиной, законным супругом»). Семена убийственной мстительности «Kim» уже посажены здесь, в этой ранней, взволнованно раскрытой, в какой-то момент сорванной нужды.

В «Jealousy Woes II», очевидно, тоже о Ким, эти семена всходят. Женский голос громко спорит (один из диалогов, от которого он позднее откажется), он рисует образ девушки, подделывающей поцелуи, ссорящейся с ним из-за денег, обыскивающей его из-за женских номеров, заставляющей его унижаться с помощью гробового молчания, смеющейся над ним, когда ему больно и он плачет. Но стрелка поворачивается в знакомое направление: «So I’m a wait for your evacuation / ‘Cos every accusation makes me wanna smack your face in» («Так что я жду твоей эвакуации / Потому что каждое обвинение пробуждает во мне желание ударить тебя по лицу»). В итоге он узнает, что она встречалась с другим мужчиной – обвинение, которое после разорвет их отношения. Но боль, которую она могла заставить чувствовать этого в сущности мягкого парня, когда они были младше, когда все, чего он хотел, это быть рэпером и жениться на ней, пронизывает эту песню. Может, он и хотел бы «ударить тебя по лицу» в стиле настоящего Слима Шейди, но, как и всегда в реальной жизни, он этого не делал. Как последняя «женская» песня в Infinite, «Maxine» – о распутной женщине, возможно, болеющей СПИДом, зависимой от крэка. Текст более обдуманный и менее отвратительный, чем позднее в «“I refrain from getting angry” (“Я сдерживаю злость”)», – благородно говорит Кон Артис Максин; на The Eminem Show, схожим по тематике, лишенным чувства юмора «Drips», Эминем ищет «ho», что созвучно с «whore» – «шлюха» с английского, чтобы придушить ее. Все еще любящий Ким, пока не озлобленный на нее, 23-летний Маршалл не был женоненавистником.

Только один трек действительно намекал на его будущий образ. «Backstabber»[11] еще за год до этого был его дебютным синглом, выпущенным с выручки от возврата налога на прибыль. Простая, зловещая, дешевая история в стиле комиксов о погоне за изворотливым суперзлодеем, ее звучание снова немного неуклюжее в сравнении с последующими работами. Но Предатель нес в себе больше, чем мимолетную схожесть со Слимом. Побег из психиатрической лечебницы, как в видео The Real Slim Shady: «he’ll stab you with a sword, don’t be fooled by his charm… / He has a mean stare, but usually cracks jokes» («он пронзит тебя мечом, не будь обманут его очарованием… / Его взгляд суров, но обычно он травит анекдоты»). Рассказчик в этот раз полицейский, но его методы ареста стали первым проблеском жестокого, безумного юмора: «He’s