Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

заставляют раздраженно обернуться. С каких пор кладбище превратилось в проходной двор? По каменным ступеням поднимается отец — в расстегнутом длинном пальто, с букетом алых роз для мамы.

— Выходные обычно принадлежат мне, — мрачно напоминаю я. — Ты приезжаешь по будням.

— Соскучился, — усмехается он, не уточняя по кому именно.

Папа ставит цветы и устало опускается на каменную скамью. Некоторое время мы напряженно молчим. Вражды между нами больше нет, но находить общий язык по-прежнему непросто.

— Я разобралась с жалобой, — нарушаю я тишину. — Вертинская больше не имеет к Меркурию претензий.

— Знаю. — Отец с усмешкой кивает. — Аурелия уже выложила ролик-опровержение с извинениями. Неплохо получилось. Как тебе удалось?

Это почти похоже на похвалу — крайне редкую в нашем общении. Я приподнимаю бровь:

— Может, мои связи и квалификация не хуже Корсаковских?

— Собралась теперь отбирать хлеб у безопасников? — парирует он.

Солнце светит прямо в лицо, и я щурюсь. Длинные оранжевые лучи играют на полированных плитках, заставляя их переливаться, как водная гладь. Блики, словно живые, перепрыгивают с одного надгробия на другое, стирая границы между тенями. В такую погоду кажется, что всё не всерьез и фотографии на граните — просто картинки. Но ноющую боль в сердце игре света не обмануть.

— Нет. — Делаю глубокий вдох и решительно добавляю: — Я нашла нового начальника службы безопасности. В доказательство, что могу не только ломать, но и строить.

Отец смотрит долгим оценивающим взглядом — пытается представить того, кого я могла бы найти, и этот человек априори ему не нравится:

— Его кандидатуру должны одобрить мы с Олегом.

Это вряд ли. Олег помнит Костю — как минимум, как оперативника по делу Тихомирова, как максимум — как того, с кем я жила во время вынужденного ремонта в съёмной квартире. Олег не просто не одобрит Семенова, а костьми ляжет, чтобы ноги его в Меркурии не было.

— Давай одобришь только ты, а? — неожиданно для нас обоих прошу я. — Пожалуйста, пап. Прими его в понедельник. Он настоящий профессионал, за которого я могу поручиться. И… пока решение не будет принято, не говори Олегу.

Отец хмурится, думает. Вопрос «почему» повисает в воздухе, но так и остается незаданным.

— Хорошо, — наконец соглашается он. — В понедельник. Посмотрим, что он за птица.

Я выдыхаю. Это маленькая, но победа. Птица. Знакомый ворон садится на край памятника, склоняет голову набок, смотрит черными бусинками глаз. Какое-то время мы снова молчим. Ветер теплый, весенний, гонит по плитам сухие листья и свежие розово-красные лепестки. Золотистые блики смешали надписи на надгробиях: имена, даты, судьбы. Наших с отцом имен не написано — мы здесь лишние. Отец осознает это первым, поднимается, говорит, что ему пора, и уходит.

— Думаешь, он примет Костю? — спрашиваю я у любопытного ворона. — И справится ли Семенов в Талассе? Трудно представить его в атмосфере главного офиса Меркурия.

По ответному протяжному «кар-р-р-р» не понять, положительный ответ или отрицательный. Собеседник не собирается объяснять. Поняв, что печенья сегодня нет, он взмахивает крыльями и улетает, а я остаюсь со своими сомнениями наедине.

Домой возвращаюсь к обеду. В прихожей тихо, пусто и прохладно. Включаю кондиционер и завариваю горячий чай с медом. Костя не звонит и не пишет, а я в концеконцов нахожу полезное занятие. Достаю муку, масло, горсть миндальных орехов. Рецепт настолько въелся в память, что тесто я замешиваю почти не задумываясь. Процесс успокаивает, но ненадолго. Тесто должно ждать в холодильнике, а я — просто ждать.

Телефон молчит. На экране нет пропущенных вызовов и сообщений. Сама я ни звонить, ни писать Семенову не решаюсь. Боюсь, что он передумал, и если спрошу напрямую, откажет. Боюсь потерять надежду. Так проходит остаток субботы.

В воскресенье я первым делом проверяю телефон и встаю с кровати с тяжелыми мыслями: тесто дождалось, а я — нет. Но теперь у меня есть занятие — катать из него ровные шарики и топить в каждом миндаль. Телефон молчит целый день.

В нашей с Ариной квартире давно поселилась тишина — густая и плотная — такая бывает в заброшенных домах. Для меня одной здесь слишком много места. Стрелка на кухонных часах дергается с убийственной неохотой, словно застревает в каждой секунде. Чай с медом остывает на столе. Я щелкаю пультом телевизора, то включая, то выключая картинку на экране. Бездумно переставляю вещи с места на место. Время тянется, как патока, как будто кто-то поставил весь мир на паузу.

С каждой минутой надежда тает, превращаясь сначала в раздражение, а потом в глухую и вязкую тоску. Экран телефона — черный и безжизненный. За окном тоже темнеет — сначала неуверенно, а потом чернота неба разом глотает остаток дня. В этой темноте я смиряюсь с тем, что Семенов не придет. Если бы он действительно хотел, то уже сотню раз позвонил бы. Кажется, он впервые решил не выполнять обещание.

Уже представляю, как завтра скажу отцу, чтобы сам искал нового сотрудника на место Корсакова. Но в этот момент звонок в дверь разрывает тишину. Лишь когда звонок повторяется настойчиво и требовательно, с сомнением иду к двери.

В нашем доме консьержка настолько злая, что даже муху без предварительной договоренности не пропустит. Застываю перед дверным глазком и не дышу. Костя стоит на площадке, прислонившись плечом к косяку. Уставший и хмурый, но вполне реальный. В коричневой куртке, накинутой на плечи и знакомом темно-синем свитере.

Сердце глухо и сбивчиво колотится где-то в горле. В ушах шумит. Я не могу отвести взгляд от его лица, но и сделать шаг не могу — ноги приросли к полу.

Сознание с жадностью выхватывает знакомые черты: тени, залегшие на лице, непослушную прядь челки, упавшую на бледный лоб, жесткую линию сжатых губ. Костя не смотрит на меня — отводит взгляд куда-то в сторону, вглубь прихожей — всё ещё сомневается, что приехав, поступил правильно.

Вдох получается неглубоким и рваным. Ладони взмокли, а связные мысли исчезли из головы спрятавшись за стеной паники и неверия.

— Ты не слишком торопился, — подмечаю я вместо приветствия, с трудом взяв себя в руки.

Делаю шаг назад, впуская его в квартиру. Судя по перекинутой через плечо спортивной сумке, задерживаться надолго Семенов не планирует. Он пожимает плечами:

— Выходные еще не кончились.

Не верится, что Костя здесь — в моей прихожей. Настоящий, такой, какой он теперь. Пахнет дымом