Выбор сделает Мальвина - Татьяна Миненкова

— Здравствуй. — В Костином голосе нет ни тепла, ни холода. Просто констатация факта.

Он не смотрит на меня и кофе, кажется взял с собой только для того, чтобы наше молчание не казалось таким неестественным. Но оно кажется, потому что я не забыла время, когда, перебивая друг друга мы могли разговаривать до утра, а тем для обсуждения находилось столько, что в сутках не хватало часов.

На парковке я сажусь за руль Гелендвагена а, Семенов устраивается на пассажирском. Раньше он всегда водил сам. Любил скорость, чувствовал контроль над дорогой. Год назад он легко управлял Камри на заснеженной трассе, спасая нас обоих от погони. Сейчас отворачивается к окну.

— Почему ты теперь не водишь? — спрашиваю я осторожно, когда мы выезжаем с парковки.

— Не хочу, — коротко бросает он.

Левая рука для управления не нужна, а значит причина не в травме. Костя вообще от многого отказался. Поставил крест на всем, что раньше любил. Наказал себя за то, в чем объективно не виноват.

Едем молча. Утро стелется над бухтой молочной дымкой — туман ползет с моря, окутывает сопки, делая очертания домов мягкими и размытыми, как в акварельных рисунках. Воздух влажный, но уже не колючий-зимний, а мягкий-весенний. Солнце совсем невысоко, но стекла машин, припаркованных вдоль дороги, отливают теплым золотом.

Оно бликует на стекле и мраморе Талассы, делая здание похожим на мираж, стоит протянуть руку — и исчезнет. Как и надежда на то, что Костя задержится дольше, чем будет вынужден. Семенов идет позади, но я чувствую, как он напряжен. Он скользит взглядом по панорамным окнам и белым стенам, по статуе богини на фасаде, но впечатленным не выглядит. Его сейчас ничто не способно впечатлить. Мне знакомо это ощущение.

Оказавшись в моём-Ринкином кабинете, Костя тоже не проявляет любопытства. Вид у него, скучающий. Для того, чтобы понять, насколько безразлично ему происходящее слова не нужны.

— Здесь когда-то работала Ри, — объясняю я, устав от тишины, но Семенов ограничивается бесцветным комментарием:

— Заметно.

Даже Косте заметно, что я здесь лишняя. Виски снова сдавливает, а сердце бьется неровно, отдаваясь болью в горле. Подступает легкая тошнота, от которой хочется свернуться в клубок на диване, но приходится напомнить себе, что нужно быть сильной.

Костя отказывается от кофе, предпочитая пить тот, что взял с собой, а для меня Виктория приносит большую кружку, наполненную почти до краев. Горечь жжет гортань, но помогает проснуться.

Пока Семенов без интереса рассматривает стеллажи с папками, заваленный документами стол, кресло, в котором я провожу теперь бесконечные часы, мне хочется спросить, что он думает. Обо всем этом. Обо мне. О том, как мы сумеем найти того, кто виноват в смерти Ри.

— Пойдем, — отстраненно произношу я вместо этого и, отпив еще кофе, медленно поднимаюсь.

Измотанное бессонницей тело, реагирует на команды мозга с опозданием. Словно сигнал идет по оборванным проводам: дергается, замирает, потом снова набирает скорость. Костя идет следом, не спрашивая, куда и зачем. Я чувствую его присутствие за спиной — тяжелое, настороженное. Семенов не касается меня, но я знаю — он рядом. Шаг в шаг. Будто боится, что если отстанет, я растворюсь в стерильном блеске Талассы. Или он сам растворится.

Отец удобно устроился за столом. Когда мы входим, он кивает, не посчитав нужным даже подняться с кресла. Вместо того, чтобы пожать Семенову руку, папа сцепил пальцы в замок и то, как они побелели — единственная деталь, выдающая не то напряжение, не то недовольство.

На меня он не смотрит, только на Костю — долгим, сканирующим взглядом. Сверху вниз: на бледное, осунувшееся лицо; плечи и руки, левую ладонь, спрятанную в черной перчатке. Когда он возвращается к лицу, тишина в кабинете такая же плотная, как туманная дымка за окнами.

Костя не отводит взгляд и не опускает голову. Не пытается казаться лучше, чем есть. В его позе нет вызова — только усталое принятие и я вдруг понимаю, что он и мой отец уже встречались раньше. При каких обстоятельствах?

В груди разрастается нехорошее предчувствие, и я узнаю ответ до того, как отец произносит:

— Кто угодно, только не он, Ли, — голос у папы ровный, но в его взгляде легко читается то, что он не произносит вслух: «Ты должна была понять, догадаться и выбрать кого-то другого».

Но я не понимаю. Разве я не пошла отцу навстречу? Разве не выбиваюсь из сил, пытаясь ему угодить? Неужели он не способен на единственную ответную уступку, когда я об этом прошу? Земля снова уходит из-под ног. Пальцы холодеют. Воздух в кабинете становится вязким, как смола. С губ срывается устало-глухое:

— Почему?

Отец отводит взгляд.

— Я не обязан объяснять, Ли.

Костя не вмешивается, не выглядит расстроенным или удивленным. И я понимаю: он знал, что всё кончится, не успев начаться. Поэтому и вещей с собой не взял. Он не собирался оставаться здесь, зная, что Владимир Малинин будет против. Семенов просто позволил мне убедиться в этом лично, чтобы не тешила себя ложными надеждами.

Из кабинета выхожу, не помня себя. Эмоции кипят в груди. Стены плывут, пол качается. Рассеянно киваю встреченным по пути сотрудникам Меркурия, не разбирая ни слов, ни лиц. В кабинете падаю в кресло, пью остывший кофе огромными глотками. В ушах звенит так, что хочется закричать. Я тру виски, но пронзительная боль только усиливается.

Рина появляется в углу комнаты не сразу. Тенью, которой не должно быть, но я улавливаю боковым зрением. Отворачиваюсь к окну, заставляя себя смотреть на серое небо и так и не рассеявшийся туман. Но тень не исчезает. Наоборот, становится плотнее и обретает очертания.

Сестра стоит у стены, скрестив руки на груди, и смотрит на меня сверху вниз. В ее глазах — разочарование. Не злость, не презрение, а именно разочарование — тоскливое, тяжелое, какое бывает, когда верил в кого-то, но эта вера разбита вдребезги. Ри давно уже не говорит со мной, но слова сейчас не нужны. Взгляд сестры без слов говорит: «Ты не справилась».

— Знаю, — шепчу я. — Ни с чем не справилась.

То, что Семенов теперь уедет, а я снова останусь одна — это не конец света. Просто я слишком устала и папин отказ — последняя капля. Та самая, после которой чаша переполняется, и отпадает желание бороться.

— Для того, чтобы помочь кому-то, нужно иметь