Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

посмев возразить, сухо и по-деловому провела последний день сессии. Михаил Родзянко и представители земств отправились к царю с отдельной депутацией. Однако император категорично отказался встретиться с ними, сказав: «Этих самозваных уполномоченных я, конечно же, не приму»[240].

После политического кризиса лета 1915 г. отношения между правительством и либералами начали напоминать несчастливый брак. Примирение стало невозможно, взаимное недоверие только росло, но при этом ни одна из сторон не спешила полностью разрывать отношения. Правительство продолжало игнорировать требования оппозиции, но на открытый конфликт не шло. Либералы негодовали, однако не пытались восстать против государства. Какими бы напряженными и враждебными ни были отношения политических оппонентов, война и страх революции заставляли оппозицию и правительство держаться вместе.

Период после лета 1915 г. можно поделить на три части – по срокам службы трех министров внутренних дел: Алексея Хвостова (с 26 сентября 1915 г. по 3 марта 1916 г.), Бориса Штюрмера (3 марта – 9 июля 1916 г.) и Александра Протопопова (16 сентября 1916 г. – 27 февраля 1917 г.)[241]. С каждой новой вехой правительство действовало все менее последовательно и достойно, а влияние дворцовой камарильи, которой верховодили Александра и Распутин, росло. Происходящее можно было назвать ярким примером «министерской чехарды»: с сентября 1915 г. по февраль 1917 г. Россия сменила четырех премьер-министров, пять министров внутренних дел, трех министров иностранных дел, трех военных министров, трех министров путей сообщения и четырех министров земледелия.

Дворцовые интриганы объявили вендетту «министрам-бунтарям», которые летом 1915 г. осмелились симпатизировать либералам. Кривошеин, лидер «неугодных» политиков, был отправлен в отставку в октябре 1915 г. В марте 1916 г. пал жертвой жестокой кампании под предводительством Александры Поливанов. А в июле 1916 г. Сазонов, открыв как-то раз утреннюю газету, узнал из заметки, что царь отстранил его от должности министра иностранных дел[242].

После того как Прогрессивному блоку не удалось достичь взаимопонимания с правительством, в рядах либералов случился раскол. Под предводительством Милюкова блок вел осторожную, даже робкую политику умеренности, избегая конфронтации, а основной целью более левых либералов стало влияние на народ. Под контролем военно-промышленных комитетов создавались рабочие группы. Это делалось для того, чтобы организовать движение трудящихся и взять его под крыло умеренных социалистов. Но в итоге либералы только утратили авторитет среди промышленников. Лишь к осени 1916 г., когда ситуация с поставками продовольствия стала критической, а недовольство рабочих достигло довоенного уровня, либералы начали высказываться против правительства.

До этого они боялись пошевелиться, будто пассажир, которого автомобиль с безумным водителем мчит по горному серпантину, – застыли в нерешительности, ведь одно неверное движение – и машина сорвется в пропасть[243]. Когда настанет подходящий момент, успокаивали себя либералы, они смело выхватят руль. Но пока рано.

Первым на пост Николая Маклакова, бывшего министра внутренних дел, заступил Алексей Хвостов, получивший от Распутина прозвище Толстопузый. В отличие от своего консервативного, но прямолинейного дяди – министра юстиции Александра Хвостова, выступавшего против назначения племянника на ответственную должность, он был проходимцем. Высокий пост Толстопузый получил только благодаря вмешательству Распутина, Анны Вырубовой и императрицы[244]. Враждебно настроенный к либералам, Хвостов отменил заседание Думы, запланированное на ноябрь, и запретил съезды Земского союза и Союза городов, объединившихся в Земгор – некое подобие коалиции под предводительством князя Георгия Львова[245]. Министр начал подготовку к выборам в пятый созыв Думы и составил документ, позже получивший название «меморандум Хвостова». В нем излагался план, как не допустить в Думу кандидатов, придерживавшихся более левых взглядов, нежели октябристы и земские активисты[246]. Либералы под предводительством Милюкова отреагировали на такой ход довольно вяло[247].

Как уже говорилось ранее, 8 августа 1915 г. из-за германского наступления Ставку перенесли из Барановичей в Могилев. Примерно в то же время Северо-Западный фронт раскололся на Северный и Западный. Северной частью командовал генерал-адъютант Николай Рузский (некоторое время этот пост занимал генерал Алексей Куропаткин), а западной – генерал-адъютант Алексей Эверт.

В Барановичах все офицеры штаба, включая Николая Николаевича, спали в специальных вагонах, а вот могилевская Ставка разместилась в правительственных зданиях в центре города. Два из них окнами выходили на полукруглую площадь, позади была набережная Днепра, слева – администрация губернатора, а справа – его особняк, где и расположился Николай. Особняк был вполне типичным для провинциального губернатора – далеко не дворец. Войдя в дом и поднявшись по лестнице на второй этаж, посетитель оказывался в прихожей, где на стене между двух огромных зеркал висел портрет Николая II. С одной стороны находилась столовая, а с другой – кабинет императора, где он принимал министров и других посетителей. К кабинету примыкала спальня с двумя простыми железными кроватями. На одной спал сам Николай, а на второй – его сын Алексей. Другие спальни занимали граф Фредерикс и комендант государя Владимир Воейков[248].

Между особняком губернатора и штабом Ставки был небольшой сад, который охраняли часовые из Георгиевского батальона – лучшие из тех, кого наградили Георгиевским крестом за мужество, – а также дворцовая полиция под предводительством дворцового коменданта[249].

После того как летом 1915 г. Николай стал Верховным главнокомандующим, царская чета решила отправить Алексея в Ставку вместе с отцом. Мальчик впервые оказался вдали от матери. Александра и Николай считали, что сыну нужно попробовать пожить как военному и узнать кое-что о работе правительства – самому императору такой возможности в бытность цесаревичем не представилось. Однако в десять лет ребенок способен усвоить не так много. Находясь в Ставке, он продолжал изучать языки и школьные предметы, а также присутствовал на общих завтраках и обедах, время от времени встревая в разговоры. Отец души не чаял в Алексее, поэтому гулял с ним каждый день. Единственными военными делами, в которых участвовал цесаревич, были церемонии и парады – такой же «военный опыт» приобрел в юности и сам Николай.

В Ставке основная ответственность за принятие решений лежала не на императоре, а на начальнике штаба – генерале Михаиле Алексееве. Его покои располагались в администрации губернатора, в маленькой комнате рядом с кабинетом генерала-квартирмейстера Михаила Пустовойтенко, а потом – генерала Александра Лукомского. Это здание было «мозгом» Ставки[250]. Тут находилась аппаратная и телеграф Юза[251].

Каждое утро в 10 часов император выходил из губернаторского особняка и в сопровождении дворцового коменданта и дежурного офицера императорской охраны отправлялся в соседнее здание, где поднимался на второй этаж в кабинет, где слушал отчеты начальника штаба и генерала-квартирмейстера. Охрана оставалась ждать снаружи. Однако то, что Верховный главнокомандующий приходил к начальнику штаба, а не наоборот, нарушало военные традиции и подрывало авторитет императора в глазах офицеров Ставки[252].

Алексеев, сын простого солдата, считался одним из лучших командиров. Он не только понимал стратегические и тактические тонкости войны нового века, несмотря на ее небывалые масштабы, но и отлично