Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

задумал отомстить и начал репрессии, разрешив проводить публичные собрания только в присутствии полиции. Бывшие единомышленники не смогли простить перебежчика, поэтому октябристы официально исключили его из партии.

Поскольку продовольственный кризис усиливался, председатель Особого совещания по продовольственному делу предложил привлечь к закупкам зерна местные администрации. В ответ на это 15 октября на встрече Совета министров Протопопов попытался сосредоточить все вопросы продовольственного снабжения в руках министерства внутренних дел. Несмотря на возражения большинства коллег, он подал прошение Николаю, который согласился отстранить либералов от задач по снабжению. Реакция оппозиции была быстрой и единогласной: 18 октября все члены бюджетной комиссии проголосовали против предложения Протопопова. Угроза конфронтации с либералами накануне новой думской сессии заставила его засомневаться. Генерал Павел Курлов, заведующий делами департамента полиции и товарищ министра внутренних дел Протопопова, предупредил его: если правительство распустит Думу из-за критики, это приведет к массовым беспорядкам. К досаде Распутина и Александры, Протопопову пришлось отозвать свое предложение[293].

Острая нехватка продуктов, пробуждение рабочего движения и провокация Протопопова подтолкнули либералов к действиям как раз накануне открытия следующей думской сессии, которая должна была начаться 1 ноября. Радикальные левые критиковали милюковскую политику умеренности и призывали утвердить лозунг с требованием создать ответственное министерство, а также предлагали выдвинуть правительству ультиматум от всего Прогрессивного блока в день начала заседаний. Василий Маклаков не соглашался с ними, утверждая, что Дума не может гарантировать успех ответственного министерства, ведь между партиями блока остаются неразрешенные противоречия. «Если хотим идти до конца, надо говорить больше, чем об ответственном министерстве, – заключил он. – Но об этом мы говорить не будем». «Бороться надо, правительство – дрянь, – призывал Василий Шульгин, монархист и глава националистской партии. – Но так как мы не собираемся идти на баррикады, то не можем подзуживать и других. Дума должна быть клапаном, выпускающим пары, а не создающим их». Таким образом, либералы были едины только в своем несогласии со Штюрмером и Протопоповым. На этом основании Милюков и Шульгин решили подготовить декларацию, из которой удивительным образом пропало требование учредить ответственное министерство. Такая робость вызвала у прогрессистов отвращение, и они в знак протеста вышли из блока. Левые кадеты пригрозили, что поступят так же. Милюкову нужно было что-то предпринять, чтобы удержать кадетов и не допустить распада коалиции[294]. Либералам казалось, что земля уходит у них из-под ног; в воздухе запахло революцией. Позже Милюков признался: «Я, кажется, думал в тот момент, что раз революция неизбежна… то надо пытаться взять ее в свои руки»[295].

1 ноября Милюков выступил с речью, которая произвела эффект разорвавшейся бомбы. В ней он обличал Штюрмера, намекал на слухи о заговоре с целью заключить сепаратный мир, и каждую мысль завершал риторическим вопросом: «Глупость это или измена?»[296]

Выступление мгновенно стало сенсационным, несмотря на то что Милюков не представил конкретных доказательств измены. Штюрмер и граф Фредерикс, министр императорского двора, попросили стенограмму речи, но Родзянко убрал ее из официального протокола, опасаясь судебных преследований за клевету[297]. Тем не менее текст выступления втайне перепечатывали и активно распространяли среди горожан и солдат на фронте. Правительство потонуло в скандале, а речь Милюкова подтверждала то, во что народу хотелось верить: власти предали страну. Русский историк Игорь Архипов пишет, что этим выступлением либералы сожгли за собой все мосты. Теперь конструктивный диалог с императором и правительством стал невозможен[298].

Во время выступления Милюкова Штюрмеру пришлось сидеть и покорно выслушивать тирады депутата. После этого премьер-министр, бледный от гнева, зачитал государственную декларацию и тут же покинул зал заседания. Позже в тот же день на встрече совета Штюрмер в озлоблении заявил, что либо Дума прекратит свою работу, либо он. Однако все министры, за исключением троих, решили, что прекращения работы Думы не хотят. К тому времени даже сам император был склонен согласиться с большинством.

Несмотря на ноябрьскую речь Милюкова, Николай не спешил принимать решительные меры против Думы: на него давили военные и его родственники. После того как предложение Алексеева организовать в тылу военную диктатуру отклонили, офицеры в Ставке с пониманием отнеслись к требованиям Прогрессивного блока учредить правительство народного доверия. Сам Алексеев настоятельно рекомендовал Николаю не затевать репрессии против Думы, так как это подорвет боевой дух солдат. Есть предположение, что в ноябре Алексеев согласился принять участие в заговоре князя Львова, который хотел выслать царицу в Крым[299]. Считается, что именно по настоянию Алексеева военный министр Дмитрий Шуваев и морской министр Иван Григорович выступили в Думе и уговорили либералов сосредоточиться на практических задачах по обеспечению обороны страны.

Родственники Николая были крайне обеспокоены вмешательством Распутина и Александры во внутреннюю политику, которое осенью 1916 г. достигло апогея. Из-за этого отношения вдовствующей императрицы и ее невестки стали еще более напряженными. Николай, оказавшийся меж двух огней, предпочел, как и раньше, занять сторону супруги[300]. В то время Мария Федоровна жила в Киеве. Она поклялась, что ноги ее не будет в Петрограде, пока там Александра. Зять Марии Федоровны, великий князь Александр Михайлович (Сандро), служил инспектором воздушного флота, а его супруга Ксения, сестра Николая, жила с детьми в столице. Другая сестра императора, Ольга, управляла госпиталем в Киеве. Мария Федоровна, Сандро и Ольга часто собирались в будуаре вдовствующей императрицы и обсуждали неспокойную политическую ситуацию. Они любили Ники, но ненавидели Аликс[301]. Однажды в разговоре с министром земледелия Александром Кривошеиным Мария Федоровна сказала, что невозможно управлять большим народом без поддержки просвещенных людей и игнорируя общественное мнение[302].

В конце ноября император съездил в Киев, где его встретили возмущенные родственники, в том числе мать, Сандро, великий князь Павел и великая княгиня Мария Павловна (Михень). Все, с кем он тогда виделся, были поражены переменами в его внешности и поведении. Лицо Николая осунулось, покрылось новыми морщинами, под глазами залегли темные круги. Во время беседы с матерью он был немногословен, а когда говорил, то бесцельно перескакивал с одной темы на другую. Учитель цесаревича Алексея Пьер Жильяр заметил, что император, обычно терпеливый с сыном, пару раз срывался на него[303]. Этот визит стал последним, когда Мария Федоровна видела своих сына и внука как императора и наследника престола.

Когда Николай II вернулся в Могилев, его посетил Николай Михайлович – старший брат Сандро, прозванный родными Бимбо. Более всего он был известен как историк, поддерживавший контакт с умеренными либералами. Николай Михайлович передал царю письмо, в котором настоятельно рекомендовал избавиться от влияния Распутина и с осторожностью прислушиваться к советам Александры[304]. Но преданность императора жене была непоколебимой. Он тут