Последний царь: Как Николай II хотел сохранить самодержавие, а потерял империю - Цуёси Хасэгава

Но полную победу одержать не удалось по двум причинам. Во-первых, германское командование поручило армии Гинденбурга взять контроль над операцией. Во-вторых, Эверт на Западном фронте и Куропаткин на Северном поначалу просто отказались отправлять подкрепление Брусилову, а когда согласились – сделали это с опозданием. В результате у генерала не осталось ни солдат, ни снарядов, и в августе операция прекратилась. Из-за бездействия Эверта и Куропаткина Брусилов был в ярости. Он обозлился даже на Алексеева за то, что тот не принудил генералов отправить подкрепление[263]. Со временем враждебный настрой Брусилова не угас и предопределил его поведение, когда пришло время решать судьбу императора.

Николай никак не участвовал в Брусиловском прорыве. Пока русская армия билась не на жизнь, а на смерть, Верховный главнокомандующий коротал время, читая сентиментальную английскую сказку Little Boy Blue («Мальчик в голубом»). Если царь и вмешивался, результат оказывался плачевным. На последнем этапе прорыва, когда Брусилову срочно требовалось подкрепление, Алексеев решил отправить ему часть императорского гвардейского полка, обычно выполнявшего особые задания. Николай выбрал командующего, которому симпатизировал больше всего, – генерала Владимира Безобразова. Брюс Линкольн писал о нем, что тот «снискал печальную славу человека, неспособного принимать верные решения» и «не раз был отстранен от менее ответственных командных должностей из-за некомпетентности и открытого неподчинения приказам». Одним из его заместителей был великий князь Павел, дядя Николая, «ничего не смысливший в военном деле». По их вине на убой отправились лучшие солдаты и офицеры императорской гвардии[264]. Каждый раз, как только Николай пытался повлиять на ситуацию, она тут же ухудшалась.

Военные командиры раньше не вмешивались во внутреннюю политику государства, но теперь начали все сильнее ею интересоваться, что влияло на боевой дух солдат в окопах и бараках. 15 июня генерал Алексеев подал Николаю записку с советом объявить в тылу диктатуру, полагая, что это поможет решить экономические проблемы страны и скоординировать действия гражданских и военных властей. Поступить так генерала побудило беспокойство военных из-за поставок амуниции и перебоев с продовольствием. Проблемы с логистикой усиливали напряжение в городах, что сказывалось на качестве продуктов для солдат[265].

Судя по всему, Алексеев полагался на авторитет великого князя Сергея Михайловича, генерал-инспектора от артиллерии в Ставке, и рассчитывал, что тот получит руководящий пост в органах диктатуры. По его мнению, это было необходимо, чтобы разрубить гордиев узел, в который сплелись военная администрация и петроградское правительство. О тайном письме узнал Родзянко, который встретился с Алексеевым в Ставке и выступил против назначения дяди императора на высокую должность[266]. Генерал был не рад, что о его докладе узнали, и после беседы с председателем Думы назвал того болтливым индюком[267]. Мнение о Родзянко, сложившееся тогда у Алексеева, позже повлияет на события Февральской революции.

Ни члены Совета министров, ни Николай не одобрили предложенную генералом кандидатуру великого князя Сергея Михайловича. 28 июня в ходе заседания под председательством царя Совет министров наделил полномочиями диктатора Штюрмера[268]. Тот возглавил министерство иностранных дел, передав свои обязанности в министерстве внутренних дел Александру Хвостову (не стоит путать его со скандально известным племянником Алексеем Хвостовым)[269].

Алексеев не ожидал такого исхода. Глубоко оскорбившись, он поклялся никогда не сотрудничать со Штюрмером и воскликнул: «Я теперь не удивлюсь, если завтра Штюрмера назначат на мое место начальником штаба»[270]. Эти события только усилили недовольство генерала Александрой и Распутиным. Когда императрица передала ему икону от старца и спросила, можно ли тому приехать в Могилев, Алексеев ответил, что, если Распутин появится в Ставке, сам он немедленно оставит пост начальника штаба[271]. Невозможность повлиять на управление тылом стала поворотной точкой в отношении генерала к царской чете. По словам Меннинга, Алексеев и другие высокие военные чины превратились в «пассивную оппозицию»[272]. Симпатия генерала к умеренным либералам усилилась настолько, что позже он даже будет готов выслушать заговорщиков, планирующих дворцовый переворот.

Официальные государственные журналы и массовая пресса публиковали фото, где Николай с сыном проводят военные смотры; царь был одет в простую офицерскую форму, а Алексей – в казацкую или солдатскую. Эти кадры печатали на открытках и показывали в документальных фильмах. Но попытки правительства продемонстрировать патриотизм императора, следившего за войсками и раздававшего знаки отличия, только ухудшили мнение общественности.

Однажды царь вручал Георгиевский крест одному унтер-офицеру. Тот от волнения схватил Николая за руку, хотя правила запрещали прикасаться к государю. Император тут же вытер ладонь платком прямо на глазах у всех присутствующих на церемонии. Одного этого жеста хватило, чтобы твердая вера в единство царя и народа рассыпалась в прах[273]. В кинотеатрах, где показывали фильм о награждении Николая Георгиевским крестом, толпа кричала: «Царь с Георгием, а царица с Григорием»[274]. Образ императора перестал быть священным, и по мере того как затягивалась война, критика становилась все острее и злее.

Во время войны Николая часто обвиняли в слабости и некомпетентности. Но если раньше его называли кровопийцей, теперь среди народа он слыл дураком[275]. Такая перемена показывала, что всеобщее презрение выросло еще сильнее. Несколько человек привлекли к ответственности за частушку «От Петербурга до Алтая нет глупее самодержца Николая»[276].

Царя осуждали все чаще, и вот уже гневные возгласы стали сопровождаться призывами к насилию. В 1916 г. сорокавосьмилетний казанский крестьянин П. Яковлев был приговорен к девяти месяцам тюрьмы за оскорбление императора и его семейства. Поскольку Яковлев был обучен грамоте, односельчане часто расспрашивали его о том, что пишут о войне в газетах. Говорят, что однажды в июле он, комментируя одну из заметок, добавил: «Царю и Николаю Николаевичу пулю надо, тогда и война бы кончилась, и кровь человеческая литься перестала». Когда же его спросили о мире, он ответил с ожесточением: «Какой тебе мир. Скоро будет всероссийское собрание, проберут ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА и наследника, затем их кончают [убьют], а правительство сожгут. Как Иисуса Христа распяли, так распнут ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА и НАСЛЕДНИКА, после чего жить будет легче»[277]. Неграмотный крестьянин из Вятской губернии заявил: «Надо бы нашему ГОСУДАРЮ стрелять в рот, чтобы пуля вышла в ж…у»[278]. В мае 1915 г. мужик из Пермской губернии сказал: «У нашего ЦАРЯ все больше измена и потому, что начальство все немцы; надо их прогнать, а ЦАРЯ убить»[279].

Николай и Александра жили в блаженном неведении и даже не подозревали, насколько сильно простые люди их ненавидят. Они по-прежнему были уверены, что народ их искренне поддерживает.

Хотя Александра продолжала работать сестрой милосердия, помогая солдатам и офицерам, сама